Сочинения Иосифа Бродского. Том VII

В очередной раз убедилась, что пьесы все-таки не совсем мой жанр. Не хватает мне размаха, внутренних метаний героев и закадровых мыслей. Мне мало проговоренного действующими лицами, хочется залезть поглубже, под кожу, узнать сокровенное, а через диалоги - совсем не то... Это - на поверхности, а что там, где бьется горячее сердце?

Я уже не так, как раньше, недолюбливаю драматургию, но все равно продолжаю относиться к жанру с настороженностью и опаской. В этот же раз брала смело: имя любимого поэта на обложке сыграло в том немалую роль. Впрочем, ожиданий моих оно не оправдало. Бродский-поэт до сих пор мне ближе, нежели Бродский-публицист или, как сегодня, Бродский-драматург. Бродский-публицист для меня чересчур обиженный, озабоченный лишь собственной персоной (а ведь он совсем не таков!). Бродский-драматург для меня чересчур приземлен и слишком груб. Да, и его поэзия не блещет особой слащавостью и ванильностью, вот этой всей чувствительностью, но все же такого количества мата и обсценной лексики в своих стихах он себе не позволяет.

А теперь обратимся к собственно пьесе. Написанная в 1982 году, она явно является предтечей постмодернизма, все присущие этому течению черты здесь точно присутствуют. Яркий, незабываемый, абсурдный сюжет действительно оригинален и необычен. Два запертых в Башне древних римлянина - Публий и Туллий - всю пьесу делятся личными соображениями, умозрительно-философского и вполне земного, житейского характера. Башня далеко не простая, и содержатся они здесь не просто так: пожизненное (да и посмертное, скорее всего) заключение позволяет героям одновременно вспоминать совсем далекое (Цезаря, например) и пользоваться совершенно современным (компьютер, мусоропровод, телефон, снотворное). Смешение все и вся вначале вводит читателя (меня так уж точно) в легкий ступор: сложно соотносить одно с другим. Вот перед нами римлянин в тоге заводит речь о гаджетах... По-хорошему взрывает сознание. Герои матерятся, как грузчики. Я не против бранной лексики, но когда она в тему, здесь же это было просто между делом - я не поняла зачем.

Это были минусы, так давайте и о плюсах. Философские размышления персонажей меня покорили - это было воистину свежо, особенно когда речь их заходила о Времени, Пространстве, поэзии, классике. Кстати, и название-то самой пьесы очень символично. Кого мы обычно стремимся заключить в мрамор? Классиков. А здесь их отчаянно скидывают с парохода современности - в мусопровод... Горькая и незавидная судьба, возможно, предчувствие Бродского-поэта: нет ничего вечного на свете, даже любовь и восхищение имею свой, весьма ограниченный срок и запас годности.

Едкие, саркастичные строки заставляли все чтение удивляться фантазии автора и его прозорливости. Год написания пьесы не чувствуется совершенно - она все так же актуальна и в наши дни. Мы упорно хотим разобраться во всем, ищем смысл жизни и надеемся оставить после хоть какой-то значимый след, но так ли все это важно в быстро сменяющемся Времени? (После этой пьесы мне тоже хочется писать слово "Время" исключительно с заглавной буквы).

Может, куда важнее жить здесь и сейчас? Не оглядываться на прошлое и не заглядывать в будущее, не сокрушаться по поводу совершенных некогда ошибок: может, то и не ошибки были вовсе? Да и что есть жизнь? Не вечный ли прекрасный сон, который нам только снится? Может, меньше стоит переживать по пустякам - сон же?

Красивый философский подтекст пьесы и несколько странное ее исполнение, потому советовать особо не рвусь, даже поклонникам поэта. Бродский здесь в самом непривычно жесткий, едкий, не такой... Однако любителям литературных экспериментов (я знаю, таких у нас много) горячо рекомендую к прочтению, временами это было даже забавно...

Проза поэтов - это всегда для меня что-то необычайно прекрасное по слогу, стилю, заложенным смыслам и глубокому посылу. Это всегда открытие: ты будто видишь любимого автора с новой, незнакомой стороны. И восхищаешься при этом им словно тем самым незнакомцем, забывая подчас, что связывают вас годы дружбы. Именно годы (я не преувеличиваю) Иосиф Бродский является моим любимым поэтом (одним из, если быть точнее): многие из строчек уже давно впитало в себя мое благодатное сердце, сделав их родными. И вот теперь - с опозданием, правда - познаю его эссеистику, не менее чудную и вдохновляющие, чем мириады поэтических строчек, разбросанных по сборникам и моей памяти.

"Набережная неисцелимых" - это признание в любви (а разве у истинных поэтов может быть иначе?), в качестве объекта сего необъятного чувства неожиданно выступает не женщина - конкретная или мифическая, абстрактная муза. Нет, все сложнее и проще одновременно: Бродский отдает дань почтения, уважения, благодарности и нежный трепет городу. В первый раз в своей жизни я читаю оду поклонения городу в прозе. Я никогда не была в Венеции, но, читая Бродского, влюблялась в набережную, атмосферу, людей, историю этого удивительного места. Раз оно вдохновляет на такие красивые строки, оно действительно удивительное. Наивно полагала ранее, что подобные посвящения можно писать только родине. "Можно" не в смысле разрешения. "Можно" - в смысле хватит ли сил, способностей, вдохновения у автора на то.

Вдруг оказалось, что можно. Можно находить вдохновение даже вдали от родных, близких и знакомых мест, можно ткать строчки восхваления из нитей разрывающих сердце и душу разочарований, можно заинтересовать читателя чуждым ему городом, можно сделать так, чтобы он зачарованно смотрел тебе вслед, боясь пропустить хоть слово из твоего горького подчас монолога, рассказа о личном, в котором занятного мало - трагедии и печали, разочарования в людях, стране...

Можно увлечь своими в сущности бессвязными мыслями, сделать это так умело, чтоб читатель остался в восхищении и требовал еще. Вот только понимаешь, что продолжения не будет: излившаяся горечь растерзанной души перетечет в другие - читающие - души. Город, когда-то приютивший и подаривший вдохновение одному очень талантливому мужчине, все так же останется стоять, навеки запечатленный и прочно запечатанный в рамках одного красивейшего эссе, в котором поэт обнажает душу, подавая пример столь же творческим людям - пример, как находить вдохновение повсюду и в любых жизненных обстоятельствах.

Зимний свет в этом городе! У него есть исключительное свойство увеличивать разрешающую способность глаза до микроскопической точности – зрачок, особенно серой или горчично-медовой разновидности, посрамляет любой хассельбладовский объектив и доводит будущие воспоминания до резкости снимка из "Нешнл Джиографик". Бодрая синева неба; солнце, улизнув от своего золотого двойника у подножия Сан-Джорджо, скользит по несметной чешуе плещущей ряби Лагуны; за спиной, под колоннадой Палаццо Дукале, коренастые ребята в шубах наяривают "Eine Kleine Nachtmusik", специально для тебя, усевшегося на белом стуле и щурящегося на сумасшедшие гамбиты голубей на шахматной доске огромного кампо.

Ах эта музыкальность прозы! Разве можно сказать прелестнее о городе? Разве можно подобрать более точные детали? Казалось, Бродский передавал свои воспоминания мне - яркими вспышками-образами...

Поминутно замирала от восторга, перечитывая особо понравившиеся места из книги, многое хотелось беззастенчиво забрать с собой, в память и на века. Память, впрочем, впитывала все и без моей на то подсказки: больно образы были ярки и смелы.

Я в самом деле открыла для себя нового Бродского, более разговорчивого и все такого же загадочного. Эссе перемежается в том числе и его размышлениями о жизни. Бродский-человек, как оказалось, не менее интересен мне, чем Бродский-поэт.

К прочтению рекомендую, особенно таким же верным поклонникам его поэтического дара. А также всем любителям красивой и тонкой (во всех смыслах) эссеистики: вы можете вообще не знать, кто такой Бродский и чем он знаменит, но эссе может покорить глубиной мысли и красотой слога.

Однозначная пятерка, немедленно - в любимые, с пропиской в сердце и, надеюсь, в памяти.

Непонятное дело - Бродским я увлекалась много лет, а "Набережная" - первая книга его у меня на полке. За то спасибо extranjero , чей совет на флэшмобе, и Iroh - за книженьку. Было время - второкурсное, максималистское время, когда на пятитомник, естественно, не хватало, однотомника, естественно, не хотелось, а в формате "наизусть" существовали три поэта - Оден, Фрост и Бродский. Word их фамилий не знает, подчёркивает, предлагает варианты: вместо "Оден" - "годен", "моден" и "доен", вместо "Фрост" - "рост", "фронт" и "прост", а вместо "Бродский" - к прискорбию, "броский", "уродский" и "юродский". Word - американец по происхождению, его пристрастия объяснимы. И всё же он дурак и хам.

Хотя бесчувственному телу Равно повсюду истлевать, - начинал поэт цитатой из Пушкина, а продолжал по-своему - Лишённое родимой глины, Оно в аллювии долины Ломбардской гнить не прочь, - понеже Всё тот же грунт и черви те же. Стравинский спит на Сан-Микеле, Сняв исторический берет...

Теперь вот и Бродский спит на Сан-Микеле. А ведь не хотел выбирать ни страны, ни погоста. Очень меняется восприятие "Набережной", если учесть, что она - восторженная хвала собственной усыпальнице.

И всё же - почему Венеция? Воспетая... кем только не воспетая - от Жорж Санд до Семёна Кирсанова (и самые лучшие главы - её, и самое прекрасное стихотворение - его!). Захватанная миллиардами рук. Исщёлканная миллиардами фотоаппаратов. Исхоженная такими туристическими толпами, что как мосты не стёрлись до полупрозрачности. Смерть - Венеция. До тебя умирали, и после тебя будут умирать, но твоя смерть - единственная и неповторимая. Смерть - Венеция, смерть - в Венеции, но об этом тоже кто-то писал.

Отчего же Венеция? Оттого, что Ленинград - похож?

Вот почему люди, только попав сюда – в первую очередь женщины, но мужчины тоже, – оголтело атакуют прилавки. Окружающая красота такова, что почти сразу возникает по-звериному смутное желание не отставать, держаться на уровне. На каждом карнизе, почти над каждым входом видишь либо его [львиную] морду с человеческим выражением, либо человеческую голову с чертами льва. Обе, в конечном счете, имеют право зваться чудовищами (пускай добродушными), ибо в природе никогда не существовали. Вода равна времени и снабжает красоту ее двойником. Отчасти вода, мы служим красоте на тот же манер. Полируя воду, город улучшает внешность времени, делает будущее прекраснее. Вот в этом его роль во вселенной и состоит. Ибо город покоится, а мы движемся.

Я потом ещё найду цитат - хлёстких, жёлчных, остроумных фраз, характерных для эрудита-самоучки: "От Эзопа до Зенона, всё, что нужно джентльмену..." По-английски смешнее, потому что from Aesopus to Zenon,from A to Z. А как по-русски? От бесспорного Аристотеля до... Ямвлиха? Зачем джентльмену Ямвлих? Так я потом ещё найду цитат, и мы вместе будем восхищаться тонким умом, и юмором, и чем там ещё полагается восхищаться в эссе. А пока - время перечитывать, перезаучивать. На Васильевский остров Я приду умирать.

Не пришёл.

Хотя бесчувственному телу Равно повсюду истлевать...

Равно?