Философия хозяйства

Многоезависит от состояния умов. Знаменитый переход «от марксизма к идеализму»,который совершили «веховцы», это всего лишь другая сторона одной медали,перевернутая монета – если учитывать типологическую близость и интеллектуальную«симметрию» иудохристианства и коммунистической утопии. Конечно, культура сталаэлегантней и изощренней, когда интеллигенция отказалась от «базаровскихлягушек», от позитивизма и натурализма, воспринятого с энтузиазмом какого-тогрубого суеверия. Но модернизм в искусстве не обеспечивал переход к обществуМодерна, к мышлению современного человека. Революцию ждали и восприняли какмистерию. (Блок, Скрябин). Критика социализма с позиций церковности исуеверий – это не новое, этостарое. Веховскую линию продолжал совсей страстью, к примеру, Александр Исаевич – отрицал одну утопию и утверждалдругую.

СергейБулгаков – яркий представитель тех, кто«переворачивал монету». Даже его соратник по «Пути», князь Е.Трубецкой,пренебрежительно характеризовал булгаковские идеи как «постное масло». А ведьбыли у Булгакова хорошие задатки к социальному анализу, были. Его книга «Философия хозяйства» могла быхорошо дополнять знаменитую «Протестанскую этику» М.Вебера, если бы автор быбольше анализировал, а не декларировал значение экономического фактора вэкономической жизни. (Подобно тому, как художник, рисующий гиперборейцев встиле славянского фэнтези, сам в это верит). Но не сложилось. Из способногополитэконома и философского публициста СБ инволюционировал до попа, да ещеповернутого на «софиологии».

Конечно,можно вспомнить тут и про «религиозную философию» на Западе. Есть такая, ещекак есть! И мистический уклон присутствует, и моральное отчаяние. Но все же(нео)томизм опирается на великую аристотелевскую традицию. Размышления,например, Ж.Маритена о государстве и политике вполне рациональны. А вот Булгаковв свои последние десятилетия ударился в мистические спекуляции о «купиненеопалимой» и «свете невечернем». Какое уничижение интеллекта!

«Философия хозяйства», вышедшая в 1912 году, представляет собой не просто редкий, а в некотором смысле уникальный труд в истории русской и мировой мысли. Сергей Булгаков, прошедший сложный путь от «легального марксизма» и экономического материализма к религиозной философии и богословию, попытался совершить то, что редко кому удавалось: дать хозяйственной деятельности человека метафизическое и даже мистическое обоснование. Эта книга — смелая попытка ответить на вопрос, который сам автор называет «экономическим Гамлетизмом» эпохи: что такое труд, собственность, богатство и нужда с точки зрения вечности и христианского откровения? Замысел Булгакова поистине грандиозен. Он не просто критикует политическую экономию за её позитивистскую узость или экономический материализм Маркса за философскую наивность. Он утверждает, что за обменом веществ, производством и потреблением стоит глубинная онтологическая драма — борьба жизни со смертью, свободы с необходимостью, организма с механизмом. Мир для Булгакова — это не холодная мастерская, где человек — лишь винтик, и не арена классовой борьбы. Мир — это «хозяйство» в самом высоком смысле: процесс очеловечивания природы, превращения косного механизма в живое тело. И в этом процессе человек выступает не как изолированный индивид-утилитарист, а как «мировой демиург», носитель Софии — Премудрости Божией. Самой сильной и оригинальной стороной книги является её натурфилософская основа, вдохновленная Шеллингом, и софиологическая перспектива. Булгаков виртуозно показывает, как еда (потребление) является не просто физиологическим актом, а таинством причащения плоти мира, а труд (производство) — продолжением творческого Логоса, заложенного в природу. Величие автора заключается в том, что он не отрицает правду экономического материализма, а пытается её «превзойти», вписав трагическую правду о борьбе за существование в более широкий космический контекст борьбы Бога с «князем мира сего». В этом смысле «Философия хозяйства» — это, пожалуй, единственная в своем роде попытка создать христианскую политэкономию, где деньги перестают быть фетишем, а становятся лишь тенью подлинных ценностей. Однако сила книги оборачивается и её главными недостатками, особенно заметными при чтении спустя столетие. Прежде всего, язык и стиль Булгакова — это философская проповедь, исполненная высокого пафоса, цитат из Библии, Достоевского и немецких мистиков. Это делает текст невероятно плотным, местами риторически перегруженным. Читателю, привыкшему к аналитичности современной экономической науки, придется преодолевать серьёзное сопротивление материала: Булгаков рассуждает не об эластичности спроса или ставке процента, а о «метафизической упругости твари» и «муках рождения Софии». Вторая, более принципиальная трудность заключается в том, что сама «философия хозяйства» остается провозглашенной идеей, а не завершенной системой. Замысел автора включал разработку этики и эсхатологии хозяйства, но в полном объеме он не был реализован. В итоге читатель получает гениальное, но во многом интуитивное введение в проблему. Те категории, которые Булгаков использует (София, мировая душа, «панэротизм» природы), принадлежат скорее языку религиозной метафизики, чем строгой научной или философской терминологии, что делает проверку его выводов почти невозможной. Это не столько теория, сколько пророческое видение. Наконец, антропологический оптимизм книги (человек как соработник Бога в деле воскрешения природы) вступает в явное противоречие с более поздними, мрачными прозрениями самого Булгакова о трагедии истории и природе зла, что создает внутреннее напряжение в его системе. Тем не менее, «Философия хозяйства» остается интеллектуальным подвигом. Это не учебник и не практическое руководство. Это — попытка вывести экономическую мысль из прокрустова ложа утилитаризма и материализма, напомнить, что за статистикой урожайности и курсом акций стоит живая, страдающая и воскресающая природа. Книга адресована не столько экономистам, сколько философам, богословам и всем, кто ощущает недостаточность сухих экономических моделей для понимания тайны человеческого труда. Даже если не соглашаться с ее мистическими посылками, невозможно отрицать её глубину, смелость и ту искреннюю тревогу за судьбу мира, которая делает её удивительно современной. В эпоху, когда хозяйство вновь превращается в вопрос жизни и смерти, голос Булгакова звучит пророчески и требующе.