Вскарабкавшись на окно или прислонившись ухом к дверному «волчку», они вслушивались в тюремную тишину, и твердые шаги надзирателей или шум въезжавшего во двор автомобиля заставлял их трепетать смертной дрожью…
С первых же месяцев, после победы большевистской власти, начались аресты. Большинство расстреливались. Заключенные подвергались всевозможным издевательствам и лишениям, поэтому многие не выдерживали и кончали с собой. Но все эти лишения и мучения - ничто в сравнении с той атмосферой неуверенности в завтрашнем дне, которая создавалась постоянными, часто ничем не мотивированными расстрелами.
Монотонность тюремного дня сменяется наступлением темноты с некоторым оживлением. Начинают хлопать входные двери, щелкают замки камер, приходят и уходят заключенные. Это чекистский следственный аппарат приступает к своей ночной работе...
И в ночной тиши, прорезываемой звуками канонады под городом и отдельными револьверными выстрелами на дворе тюрьмы, в мерзком закоулке, где падает один убитый за другим — в ночной тиши двухтысячное население тюрьмы мечется в страшном ожидании.
Раскроются двери коридора, прозвучат тяжелые шаги, удар прикладов в пол, звон замка. Кто-то светит фонарем и корявым пальцем ищет в списке фамилию. И люди, лежащие на койках, бьются в судорожном припадке, охватившем мозг и сердце. „Не меня ли?“ Затем фамилия названа. У остальных отливает медленно, медленно от сердца, оно стучит ровнее: „Не меня, не сейчас!“
Названный торопливо одевается, не слушаются одеревеневшие пальцы. А конвойный торопит.
— „Скорее поворачивайся, некогда теперь“… Сколько провели таких за 3 часа. Трудно сказать. Знаю, что много прошло этих полумертвых с потухшими глазами. „Суд“ продолжался недолго… Да и какой это был суд: председатель трибунала или секретарь — хлыщеватый фенчмен — заглядывали в список, бросали: „уведите“. И человека уводили в другую дверь.
Впрочем, заключенный никогда не знал куда его ведут - на волю или в подвал. К палачу, на допрос или на станцию железной дороги. Об этом он узнавал только на месте.
Так же применялся психологический прием устрашения: к кому-нибудь ночью является палач: "выходи", и на дворе: "веди обратно — пусть еще эту ночь протянет". Не удивительно, что после такого многие люди были сломлены.
Газеты почти не печатали сообщений об ежедневных расстрелах и само слово расстрел казенные публицисты предпочитали заменять туманным и загадочным — высшая мера наказания.
Не припомню другой такой кошмарной ночи, как проведенная в Вятской тюрьме. Насекомых мириады. Заключенные женщины мечутся, стонут, просят пить… У большинства — высокая температура.
К утру 17 человек оказываются заболевшими тифом. Подымаем вопрос о переводе их в больницу — ничего не можем добиться…
В 8 час. вечера принесли „суп“. Ничего подобного я еще не видала: суп сварен из грязных лошадиных голов: в темной вонючей жидкости плавают куски лошадиной кожи, волосы, какая-то слизь, тряпки… Картошка в супе нечищенная.
Люди с звериной жадностью набрасываются на это ужасное хлебово, глотают наперебой, дерутся из-за картофельной шелухи…
Через несколько минут многих рвет.
Так заканчивается день, и снова наступает кошмарная ночь…
Людей складывали рядами. На расстрелянных через минуту ложился новый ряд живых "под равнение" и так продолжалось, пока яма не наполнялась до краев.
Казни производились под лозунгом "Смерть буржуазии", "смерть капиталистам", но список жертв, ничего общего с капиталистами не имеющих, бесконечен. Расстреливали без разбора: за выход из дома после 8 часов, за пьянство, за скопление на улицах "без предупреждения", за неуплату контрибуций. Не разбираясь, виновен или нет. Людей официально убивали, а иногда не знали за что, да, пожалуй, и кого: "расстреляли, а имя, отчество и фамилия не установлены..." При неряшливом отношении к человеческой жизни расстреливали однофамильцев - иногда по ошибке, иногда именно для того, чтобы не было ошибки. Люди пропадали "без вести", шли в ссылку, попадали в долгое тюремное заключение.
Расстреливали детей в присутствии родителей и родителей в присутствии детей. Расстрел и пытки были для них настолько обычной вещью, что совершались без особых формальностей. Едва ли можно было найти хоть один дом, где бы не оплакивали отца, брата, мужа. В некоторых домах исчезало сразу по несколько человек.
«Чрезвычайная Комиссия - краса и гордость коммунистической партии» — сказал однажды Зиновьев.
Террор большевизма безжалостен. Это преступление перед демократией и социализмом. Это самый настоящий правительственный самосуд. Правительственный террор есть убийство революции. Большевизм - не революция. Это всегда будет грубой ошибкой в истории нашей страны, которая поплатилась сотнями и тысячами невинных.
Автор в своей книге конечно сильно преувеличил ужасы красного террора и ни слова не сказал об освобожденных людях. А громадный процент сравнительно быстро выходили на свободу не только из лагерей, но и из тюрем и не только по амнистии, но и просто "на работу". Нужда в людях тогда была очень велика. Каждое учреждение усиленно искало работников. Неважно, на какой срок вас приговорили. Важно лишь, чтобы у вас были связи в каком-нибудь учреждений и чтобы учреждение, за своим поручительством, попросило бы отпустить вас на работу, как незаменимого специалиста.
Но все эти казни, все эти пытки остаются фактом, это всё было. Сначала называли цифру две тысячи. Потом три. Потом власти стали опубликовывать сотнями списки расстрелянных "буржуев". Четыре тысячи, пять... а репрессии все не стихали.
*** Нет больше радости, нет лучших музык, Как хруст ломаемых жизней и костей. Вот отчего, когда томятся наши взоры, И начинает буйно страсть в груди вскипать, Черкнуть мне хочется на вашем приговоре Одно бестрепетное: «К стенке! Расстрелять!»
16 понравилось
