Мы, подобно старьевщикам, заимствуем нашу славу у старых одежд, залежавшихся в кладовых.

Поговорили чуть-чуть о многочисленности наречий и пришли к заключению, что, если бы не происшествие с Вавилонской башней, все народы говорили бы по-французски.

Он не уподобляется праздным вельможам, которые валяются в постели, пока солнце не пройдет половину своего пути, которые не могут ни спать, ни встать, которые теряют столько драгоценных часов в этом промежуточном состоянии между жизнью и смертью да еще жалуются, что жизнь слишком коротка.

Разлука всегда усиливает неудовлетворенную любовь, а философия не способна ее умалить.

Чтение возвышает душу, а просвещенный друг доставляет ей утешение.

Вразумляющее слово всегда заставляет людей углубиться на несколько мгновений в самих себя.

Эта мысль тревожила Простодушного: тех, кто его любил, он жалел гораздо больше, чем самого себя.

... людские суждения часто зависят от обманчивых представлений, от моды, от прихоти. Я высказался сообразно своей природе; она, может быть, весьма несовершенна, но может быть и так, что большинство людей недостаточно прислушивается к голосу своей природы.

– Но когда он [Простодушный] прочитал новую «Ифигению», «Федру», «Андромаху», «Гофолию», он пришел в полное восхищение, вздыхал, лил слезы и, не заучивая, запомнил их наизусть.

Девушки легче научаются чувствовать, нежели мужчины – мыслить.

Стоит лишь немного ободрить страстно влюбленную женщину, и она становится неустрашимой.

Хорошее расположение духа несовместимо с жестокостью.

Мольер привел его в восторг: с его помощью гурон [Простодушный] познакомился с нравами парижан и одновременно всего рода человеческого.

Юноша Простодушный был похож на одно из тех выросших на бесплодной земле могучих деревьев, чьи корни и ветви быстро развиваются, стоит их пересадить на благоприятную почву. Как ни удивительно, такой почвой для него оказалась тюрьма.

– Я склонен уверовать в метаморфозы, – говорил он [Простодушный], – ибо из животного превратился в человека.

Он [ПРОСТОДУШНЫЙ] начал читать исторические книги, и они опечалили его. Мир представлялся ему слишком уж ничтожным и злым.

...повесть о похождениях души отвлекла их взоры от лицезрения собственных несчастий, и мысль о множестве бедствий, излитых на вселенную, по какой-то непонятной причине умалила их скорбь: раз кругом все страждет, они уже не смели жаловаться на собственные страдания.

- [Он получил] распоряжение отнять у меня величайшее из людских благ - свободу.

– Вот уже два года, как я здесь, – сказал старик [заключенный], – и утешение нахожу только в самом себе и в книгах; однако я ни разу не впадал в уныние.