Розенкранц и Гильденстерн мертвы

Язык наших пьес настолько плох, что компенсирует недостатки стиля разве что своей неясностью.

Вся наша жизнь - она так правдоподобна, что вроде какая-то плёнка на глазах, - но случайный толчок, и перед тобой чёрт знает что. Полуреальная заря, полуреальный человек стоит в седле и колотит в ставни. Ничего, кроме плаща и шляпы, воспаряющих над землёй в морозном облаке пара - из его же собственного рта, - но когда он позвал, мы пошли. Мы пошли, это уж точно.

Вы кричите, давитесь, ползаете на четвереньках - но ни у кого это не рождает ощущения смерти - никого не застает врасплох, чтоб в мозгу у них что-то прошептало: "Однажды и ты будешь умирать".

Правдиво только то, что принимается за правдивое. Такова плата за существование.

«Вся наша жизнь – она так правдоподобна, что вроде какая-то пленка на глазах, – но случайный толчок, и перед тобой черт знает что. Полуреальная заря, полуреальный человек стоит в седле и колотит в ставни»

– О даждь нам днесь мотивчик новый.

And then again, what is so terrible about death? As Socrates so philosophically put it, since we don't know what death is, it is illogical to fear it.

– Я говорю о смерти – а этого опыта у вас нет – и этого не сыграешь. Вы умираете тысячью случайных смертей – но в них нет той вытесняющей жизнь силы – и ничья кровь не стынет. Потому что, даже умирая, вы знаете, что вернетесь, только переменив шляпу. Но никто не приходит после смерти – и никаких аплодисментов – только тишина и поношенные вещи – и это – смерть...

Смерть, сопровождаемая вечностью... худшее, что есть в обоих мирах. Это и вправду ужасная мысль.

Розенкранц. Неужто есть надежда на неопределенность? (Пауза.) А кто теперь король Англии?
Гильденстерн. Зависит от того, когда мы туда доберемся.
Розенкранц. А что, ты думаешь - в письме?
Гильденстерн. Ну... заверения в лояльности. Просьба о благосклонности. Напоминание об обязательствах. Смутные обещания. Уравновешенные неясными угрозами... Дипломатия. Приветы членам фамилии.

Розенкранц. Вы принимаете меня за губку, мой принц?
Гамлет. Да, сударь; которая впитывает благоволение короля, его щедроты, его пожалования. Но такие царедворцы служат королю лучше всего напоследок; он держит их, как обезьяна, за щекой: раньше всех берет в рот, чтобы позже всех проглотить; когда ему понадобится то, что вы скопили, ему стоит только нажать вас - и, губка, вы снова сухи.

В одной монете и то музыка

The bad end unhappily, the good unluckily. That is what tragedy means.

We're actors - we're the opposite of people!

Гильденстерн. Почему ты не можешь сказать ничего оригинального, своего?! Неудивительно, что топчемся на месте. От тебя никакого проку - только повторяешь на разные голоса.
Розенкранц. Мне ничего не приходит в голову оригинального. Но я хорошая поддержка.

Я предпочёл бы искусство как зеркало жизни.

Правдиво только то, что принимается за правдивое.

Гильденстерн. А-а, колёса завертелись, и теперь у них своя скорость. На которую мы ... обречены. Каждый оборот - порождение предыдущего. В чём - суть движения. Попытайся мы вращаться самостийно, вся телега полетит к чёрту.

Свет светит пока есть жизнь,; но когда приходит зима твоих дней, темнеет рано.