Розенкранц и Гильденстерн мертвы

All the world's a stage, And all the men and women merely players. ("As You Like It" by William Shakespeare )

Не знаю, почему, но абсурдистские произведения всегда оказывают на меня большее влияние, чем те, где показаны прямое нравоучение или открытая трагичность, например. Ведь в основе этих абсурдных и простых фраз, в безликости героев, в некой неопределенности лежит вся наша жизнь. Авторы-абсурдисты заставляют нас задуматься о самых простых и сложных вещах одновременно. Предопределена ли наша роль на земле, или наша жизнь - лишь ожидание чего-то непонятного, и кончается она намного раньше, чем мы этого дожидаемся? Вторым вопросом занимался Беккет, но Беккет у меня был полгода назад. Стоппард же придерживается той старой шекспировской аксиомы, которую знает каждый из нас, согласно которой каждый человек является лишь действующим лицом одной всеобщей величайшей и гениальной трагедии (думаю, вы знаете ее название). И чтобы эта трагедия прошла успешно, каждый человек должен сыграть в ней свою, предопределенную свыше, роль.

А что если правда, наша жизнь - игра? Причем даже не обязательно главная роль, а точнее - ИМЕННО не главная роль? Что если наше существование лишь нужно, чтобы заполнить массовку и сыграть малозначительную роль в театральной постановке, что если нами просто руководят, как тряпичными куклами? Ведь никто из нас не знает, откуда мы пришли и никто не помнит, как все это началось - а было ли начало? А будет ли конец? И что если конец не будет концом, а нас просто сложат вместе с другими декорациями в маленькую повозку странствующего театра, чтобы через некоторое время начать все сначала?

Но кого это волнует? Кого волновало, что Розенкранца и Гильденстерна лишат жизни по прибытию в Англию? Да никого. Все настолько волновались за Гамлета, что никому не было дела для королевских шестерок, которые своим притворством и глупостью только раздражали. Но вот только оказалось, что дело-то заключалось вот в чем: это не была трагедия о Гамлете. Сам Гамлет оказался таким же второстепенным персонажем, как Розенкранц и Гильденстерн. Как и все мы. И ведь это не только у Стоппарда - если вспомните, в самой трагедии у Шекспира герои часто отступались и начинали говорить о непонятных вещах - о каком-то глобусе и мальчиках. А ведь на самом деле герои говорили о труппе и о театре, в котором разыгрывали "Гамлета". Сам Шекспир давал нам понять, что грани между театральностью и реальностью - нет. И что наша жизнь может быть столько же вольным существованием, сколько и ролью. Стоппард только раскрыл проблему нашей роли, тем самым дополнив Шекспира, которого вроде бы невозможно и ненужно было дополнять.

О необходимости свободы для человека. Например, свободы заниматься любимым делом. Свободы строить свою жизнь так, как хочется, с тем, кто тебе дорог. Но как быть, если твоя свобода оплачена покоем и счастьем твоих близких? Пьеса не дает однозначных ответов на этот вопрос, но задуматься заставляет.

Главный герой, Джордж Райли – «весьма странныйчеловек», этакий большой ребенок, чудаковатый, нелепый, наивный, пребывающий в иллюзиях, но абсолютно безобидный и беззащитный (в его роли прямо представляю Анатолия Равиковича – Хоботова из «Покровских ворот»). Он изобретатель, который не изобрел ничего дельного: то открывалку для бутылок, не подходящую ни к одной бутылке, то странные устройства для полива комнатных цветов, то трубку, которую можно курить с двух концов, то дурацкие часы, исполняющие в полдень и полночь гимн "Правь, Британия!". Его тяготит непонятость родными, то, что каждый день похож на предыдущий, а потому жизнь лишена смысла. Его жена, «образцовая хозяйка дома... простоватая с виду, заботливая и добрая», давно смирилась с тем, что он не работает, ни копейки в дом не приносит: «Если уж ему суждено быть неудачником, так пусть будет им, но хоть в любимом деле». Хоть не пьет, не играет в азартные игры – и ладно.

Вот только дочь, 18-летняя Линда, не может смириться с такой ситуацией: она работает по 8 часов в день, содержит всю семью, не может жить своей жизнью. Но тщетно уговаривает она отца расстаться с иллюзиями, никому ничего не доказывать, сходить завтра на биржу, зарегистрироваться, получать пособие – хоть какая-то помощь семье будет. При этом, по сути, в семье все любят друг друга, хотя ершистая дочь не очень-то спешит это показывать, да и с матерью спорить горазда. Для Райли же дороги воспоминания о маленькой девочке, с которой он когда-то гулял в парке, и он читает ее детские книги с картинками, словно хочет вернуть то время. Это, конечно, трогательно, но не решает проблем семейства.

«Жизнь – это не эскалатор в метро, который тебя тащит куда-то, а ты только стоишь и смотришь на других, как на манекены»,–

поучает горе-изобретатель дочку. Но ведь сам он живет именно так, не задумываясь о чувствах и потребностях других людей, живых, не манекенов.

Резковатая, порой дерзкая Линда – самый симпатичный персонаж пьесы. Но как же грустно от того, что она фактически подчиняет свою жизнь нуждам семьи, члены которой не готовы взять ответственность за свою судьбу на себя. Хочется надеяться, что рано или поздно рядом с нею окажется достойный человек и она станет жить свою жизнь.

Стоппард использует интересный прием: две стороны сцены изображают разные пространства (гостиную в доме главного героя и бар, который он любит посещать), показывается одновременно текущая жизнь в этих локациях. Обращает на себя внимание и чеховская конструкция диалога: люди разговаривают, но при этом совершенно не слышат (и не хотят выслушать) друг друга и, как следствие, – не понимают. Райли говорит жене: «Ты что, не слышишь, что я говорю?» Персефона в разговоре с дочерью, согласно ремарке, «твердит свое, не обращая внимания на Линду», та тоже поступает так же. Персефона: «Даты не слушаешь, что ли?.. Никто ничего не хочет слушать». Мать не реагирует на поцелуй дочери, ее восторженный рассказ о свидании прерывает замечанием о скором обеде. Это здорово передает разобщенность некогда близких людей.

Обычные вещи, сэр, только наизнанку. Представляем на сцене то, что происходит вне ее. В чем есть некий род единства - если смотреть на всякий вход как на выход куда-то.

Проще всего в восприятии этой гениальной трагикомедии проплыть по поверхности - решить, что автор вознамерился показать нам шекспировскую историю глазами второстепенных персонажей. Весь текст пьесы мы наблюдаем за тем, как Розенкранц и Гильденстерн воспринимают сюжет "Гамлета" - являются ко двору по приказу Клавдия, мучительно пытаются выяснить, что происходит с Принцем Датским, после чего увозят Гамлета из Эльсинора в Англию, где оказываются сами обречены на смерть. Однако очень скоро становится ясно, что у созданного Стоппардом произведения есть еще как минимум три возможных толкования (если кто-то насчитал больше, пишите в комментарии - обсудим).

Первое и самое очевидное - Роз и Гил являются не героями истории о Гамлете, а сценическими персонажами, которые неизбежно заключены в собственных ролях, не видят всей картины (пьесы), когда сами в ней не участвуют, однако принимают свое существование на сцене за реальность, а потому долго и безуспешно пытаются понять, что же с ними происходит. Не зная всего сюжета, они переживают действие со своей точки зрения и постоянно ищут объяснение собственных ролей и будущего в пьесе.

Вторая трактовка, которая лишь углубляет предыдущую: Розенкранц и Гильденстерн иллюстрируют собой борьбу двух мировоззрений (предопределенности фатализма и свободы воли) и, кроме того, двух способов познания действительности (прагматизма и "чистого разума"). В философии это различие между тем, что называется априори и апостериори. Априори означает, что мы можем установить что-то, просто думая об этом, используя наш разум. Апостериори, напротив, предполагает, что мы должны наблюдать мир, видеть, как он работает, и только потом приходить к каким-то выводам, то есть получать знания из опыта, а не использовать нечто якобы заранее известное. Роз и Гил в попытке понять, что с ними происходит, используют и тот, и другой методы. Более того, они примиряют эти крайности самим фактом своего существования: действие пьесы для них предопределено, но есть определенные пространства, которыми герои могут воспользоваться - возможности для свободы действий, шансы для них быть спонтанными, которыми они активно пользуются.

Наконец, третье - что-то вроде идеи мета-театра, иллюстрирующей в том числе и знаменитое шекспировское: "Весь мир – театр, и люди в нем – актеры". Сам "Гамлет" - это уже отчасти мета-театр, который содержит пьесу в пьесе, искусство, взятое Принцем Датским из прошлого и предъявленное негодяю-отчиму, чтобы изменить будущее. У Стоппарда всё устроено сложнее и с гораздо меньшим накалом дидактики. Одна из главных тем его пьесы - различие между искусством и реальностью. Когда вокруг персонажей пьесы начинают бегать актеры, играющие их самих, генеральные репетиции прерываются "реальной жизнью", а показанные постановки предсказывают события в реальном мире, это довольно сложно понять, но явно призвано проиллюстрировать нечто мета-сложное.

Хорошее произведение искусство отличается тем, что его можно интерпретировать по-разному. Из пьесы Стоппарда довольно трудно извлечь хоть одно ясное послание, ведь один персонаж тут говорит одно, другой - совсем другое, а читатель/зритель совершенно не понимает, кого из них следует считать достоверным ориентиром, некой "точкой отсчета" происходящего. Но в этом, пожалуй, и плюс абсурда. Какой смысл его писать, если хочешь сказать четко это и вот то, да еще такое умное? Тогда получится не пьеса, а манифест. Эссе или статья, но не художественное произведение.

Почему тогда не высший балл, раз уж всё там так продуманно и великолепно? Меня субъективно напрягла затянутость диалогов. Роз и Гил на протяжении всей пьесы, лишь с небольшими перерывами, играют в словесную чехарду, которой не видно конца и края. Несмотря на обилие забавных строк, эта шутка всё же кажется несколько затянувшейся в первом и втором актах (что, впрочем, предвосхищено самим автором в начале - один из героев, комментируя происходящее, констатирует: "Нервотрепка как вид искусства").

Проклятье, в этом есть нечто сверхъестественное, если бы только философия могла до этого докопаться.

Приятного вам шелеста страниц!