Twelve Years a Slave: A True Story

Для того чтобы убедить губернатора, надо было подтвердить два факта: во-первых, что я свободный гражданин штата Нью-Йорк; а во-вторых, что я неправомерно удерживался в неволе. Что касается первого пункта, здесь никаких трудностей не было: все старшее поколение обитателей наших окрестностей было готово свидетельствовать в мою пользу. Второй же пункт целиком и полностью опирался на письмо к Паркеру и Перри, написанное незнакомым почерком (мое письмо, написанное на борту брига «Орлеан», пришло к Нортапу, но потом куда-то затерялось).

Вечером хозяйка вновь вернулась и долго стояла в дверях, глядя на нас. Выглядела она чудесно. Темные волосы и глаза резко контрастировали с белой и нежной кожей. Фигурка ее была стройной, но величавой, а движения поражали сочетанием спокойного достоинства и грации. Пока она стояла там, одетая в богатые шелка, с лицом, разгоревшимся от удовольствия, мне подумалось, что я никогда не видел столь красивого человеческого существа. Я с таким удовольствием и так долго описываю эту прекрасную и благородную леди не только потому, что она возбуждала во мне чувства благодарности и восхищения, но потому, что хотел бы заставить читателя понять, что не все рабовладельцы на Байю-Бёф похожи на Эппса, или Тайбитса, или Джима Бернса. Порой, пусть и редко, среди них попадается такой хороший человек, как Уильям Форд или такой ангел доброты, как молодая госпожа Маккой.

Как я подозревал, Басс не осмеливался выйти из дома из страха возбудить подозрения у кого-нибудь из семейства. Я рассчитал – как оказалось, верно, – что он поднимется утром раньше обычного и воспользуется возможностью повидаться со мной прежде, чем встанет Эппс. Поэтому я разбудил дядюшку Абрама на час раньше обычного и отослал его в большой дом разводить огонь в камине: в это время года забота о нем входила в обязанности дядюшки Абрама.

Я также решительно растолкал Боба и спросил его, уж не намерен ли он проспать до полудня, прибавив, что хозяин встанет прежде, чем он успеет накормить мулов. Он прекрасно знал о последствиях, которые повлекло бы за собой такое развитие событий, и, вскочив на ноги, в мгновение ока был уже на конском пастбище.

Когда оба они ушли, Басс проскользнул в хижину.

– Пока никакого письма, Платт, – сообщил он. Это сообщение легло мне на сердце, точно свинцовый груз.

– Вот что я скажу тебе, Эппс, – говорил Басс, – все это неправильно – совершенно неправильно, сэр, – в этом нет ни справедливости, ни праведности. Я не стал бы держать раба, даже будь я богат как Крез (каковым я не являюсь, что всем прекрасно известно – в особенности моим кредиторам). Вот еще одна нелепица – кредитная система. Да, нелепица, сэр: нет кредита – нет долгов. Кредит вводит человека в искушение. Оплата собственными наличными – единственное, что избавит его от зла. Но к вопросу о рабстве; какое право ты имеешь на своих ниггеров, если уж так разобраться?

Видывал я матерей, которые в последний раз целовали лица своих мертвых отпрысков; видывал я, как они сопровождали своих детей в могилу, когда земля сыпалась с глухим стуком на их гробы, скрывая возлюбленных чад от материнских глаз навсегда; но никогда не видел я такого выражения сильнейшей, безмерной и безбрежной скорби, как когда Элиза расставалась со своей малышкой. Она сорвалась со своего места в ряду женщин и, устремившись туда, где стояла Эмили, подхватила ее на руки. Девочка, сознавая некую надвигающуюся опасность, инстинктивно обвила ручонками материнскую шею и спрятала свою маленькую головку на ее груди. Фриман резко приказал ей замолчать, но она его не слушала. Он схватил ее за руку и грубо потянул, но она лишь теснее прижимала к себе ребенка. Тогда, сопровождая свои действия вереницей страшных ругательств, он нанес ей такой бессердечный удар, что она отшатнулась и едва не упала. О, как жалостно стала она тогда причитать, и умолять, и просить, чтобы их не разлучали. Почему их не могут купить вместе? Почему бы не оставить ей хотя бы одного из ее дорогих детей?