- Папе нужно, чтобы я учился там. Маме тоже. Что хочу я - совершенно не важно.
- Как это не важно? Я хочу стать инженером, ты - изучать птиц. Бродить по болотам, как тот американский художник. Зачем вообще всё, если не для того, чтобы стать кем хочется?
- Твоя беда, Вернер, что ды до сих пор веришь, будто сам распоряжаешься своей жизнью.

Была зима, самому Вернеру еще не исполнилось пяти лет, а кожа у мулов стала прозрачной, так что из-под нее просвечивали кости. Комочки земли сыпались на открытые глаза мулов, а Вернер был так голоден, что гадал: не осталось ли на костях мяса, которое можно съесть.

- А сейчас что мы делаем, папа?

• Надеемся сесть на поезд.
• А что делают все остальные?
• Тоже надеются.

- Остальные девочки всем довольны, - шепчет он. - Им нравится вязать носки, собирать макулатуру и всякое такое.

• Мы бомбим Париж, - говорит Ютта громко.

Что такое слепота? Там, где должна быть стена, руки проваливаются в пустоту. Там, где должны быть пустота, ударяешься ногой о ножку стола.

Живи верно, сражайся храбро, умри смеясь.

Правильно ли делать что-то только потому,  что все остальные так поступают?

Вернер добивается успехов. Он демонстрирует преданность.  Он делает то, что все одобряют. И все же каждое утро, просыпаясь и застегивая пуговицы на рубашке, он чувствует, что кого-то предаёт.

Что караваны душ невидимо проносятся наверху и, если хорошенько прислушаться, их можно услышать? Они летят над крышами, вдоль тротуаров, проходят сквозь твое пальто, рубашку, грудину и легкие и мчат дальше; воздух — библиотека и патефонная пластинка всякой прожитой жизни, всякой прозвучавшей фразы, и в нем по-прежнему отдаются все когда-либо сказанные слова.

Под ее рукой на скамье — миллиарды крохотных корон и диадем инея, ошеломляющая сложность морозных узоров.

Мари-Лора не собирательница в том смысле, в каком был собирателем доктор Жеффар, коллекционер, торопящийся сбежать по лестнице отряда, семейства, рода, вида, подвида. Ей нравится чувствовать рядом живых существ — не важно, на рифах или в лабораторных аквариумах. Находить улиток на камнях, где эти крохотные влажные существа вбирают кальций из воды и преобразуют его в узорчатые грезы у себя на спине, — ей ничего больше не надо.

Вернер идет в твидовых брюках дядюшки Мари-Лоры, с вещмешком за спиной. Ему восемнадцать. Всю жизнь учителя, радио, вожди твердили Вернеру о будущем. И где оно теперь, будущее? Дорога впереди пуста, траектории его мыслей устремлены внутрь: он видит, как Мари-Лора с тростью исчезает, словно пепел от костра, и тоска мучительно стучит о ребра.

Над головой плывут облака. Он думает про Мари-Лору — ее руки, ее волосы, — хоть и боится, что, если перебирать воспоминания слишком часто, они сотрутся.

В любой момент их могут заметить либо американцы, либо его соотечественники. Принудят что-нибудь делать: работать, вступить в ряды, дать показания, умереть. Откуда-то доносится звук пожара — хруст сухих розовых лепестков, сжимаемых в кулаке. Больше ничего: ни самолетов, ни далекой перестрелки, ни стона раненых, ни лая собак.

Если этим летом светлячки и были, они не залетали на улицу Воборель. А теперь здесь лишь тени и тишина. Тишина — плод оккупации; она висит на ветках, сочится из водосточных канав. Мадам Гибу, мать сапожника, уехала из города. И старая мадам Бланшар тоже. Столько темных окон! Как будто город превратился в огромную библиотеку, где все книги на неведомых языках. Домá — полки томов, которые никто не читает, все лампы погашены.

Машинистка тушит сигарету, измазанную ярко-красной губной помадой. Пепельница до краев наполнена смятыми окурками — они похожи на горку окровавленных трупов.