Heir of Fire

И все из-за Аброхаса, любителя горных цветочков. Он лежал на лугу и только смотрел, как она карабкается по склонам, пытаясь завалить для него противно орущую дикую козу. «Завалить» – еще мягко сказано. На самом деле все обстояло гораздо паршивее. Манона чуть не окоченела, дожидаясь, пока на почти отвесной круче появятся козы. А потом, подкараулив одну, она не только перепачкалась в козьих шариках. У этой чертовой козы от страха случился понос. Опорожнив кишечник на лицо и плащ Маноны, обреченная коза сумела-таки вырваться у нее из рук и рухнуть вниз, зацепив рогом плащ ведьмы.

Манона едва не полетела следом. Ее спасли корни засохшего дерева, за которые она и ухватилась. Коза же ударилась головой об острые камни и даже мекнуть на прощание не успела.

А эта ленивая крылатая скотина лежала себе на брюхе и нюхала цветочки, когда Манона, вся в козьей крови и дерьме, принесла ему добычу.

Дракон почти молниеносно проглотил козу, перекусив ее пополам, после чего продолжил наслаждаться ароматом первых горных цветов. Ну ладно, хоть подкрепился.

Дверь открылась. Рован. Селена продолжала сидеть с закрытыми глазами, наслаждаясь прохладой остывшей воды в купели. Внутри у нее тоже все постепенно остывало. Рован сделал несколько шагов и почему-то остановился.
Удивленная его хриплым дыханием, Селена открыла глаза и обернулась.
Рован смотрел не на ее лицо и не на воду. Его глаза были устремлены на ее голую спину. Она сидела в такой позе, что ему был виден каждый шрам на ее спине.
– Это у тебя откуда?
Проще всего было бы соврать, но она слишком устала. К тому же он сегодня спас ее никчемную шкуру.
– Из соляных копей Эндовьера. Там это проще простого.
Рован застыл. Вроде даже дышать перестал.
– И долго?
– Год. Я провела там год, прежде чем… это длинная история
– Ты была рабыней.
Селена неохотно кивнула. Рован открыл рот, но тут же закрыл снова, судорожно сглотнул. Его лицо помрачнело от ярости. Казалось, он вспомнил, с кем говорит. Похоже, он был сильно зол на нее и за испорченный праздник, и за новые ожоги.
Рован молча повернулся и вышел из бани. Селене хотелось, чтобы он шумно захлопнул дверь, а еще лучше – разнес бы в щепки. Но он почему-то исчез почти бесшумно.

– Когда твоих соотечественников будут убивать только за то, что они – мужчины, когда твоих соотечественниц будут насиловать и унижать, когда толпы осиротевших детей будут бродить по улицам твоего города и падать, умирая голодной смертью… вот тогда у тебя появится право говорить со мной о милосердии к ни в чем не повинным. А пока, капитан, факт остается фактом: ты не выбрал, на чьей ты стороне. И знаешь почему? Потому что ты до сих пор остаешься боязливым мальчишкой. Ты боишься не за жизнь своих добропорядочных соотечественников. Ты упрямо цепляешься за свои мальчишеские мечты и боишься их лишиться. Твой принц сделал выбор. Моя королева – тоже. А ты – нет. И за это тебе придется расплачиваться.
Шаол не сказал ему ни слова и быстро ушел. Ночью он почти не спал. Ворочался с боку на бок или смотрел на свой меч. С первыми лучами солнца он отправился к королю и рассказал о своем намерении вернуться в Аньель.

– Шаол, ты пытался это делать. Но что свершилось, то свершилось. Время вспять ты не повернешь, как бы ни пыжился. Как раньше, уже не будет. Мы ушли от прошлого, оказались в другой точке. Мы изменились, и ты, сам того не желая, подтолкнул нас к этому. Ты привел Селену на этот путь, раскрыл ей, кто и что она на самом деле. Теперь она сама решает, как ей поступить.
– Думаете, я этого хотел? Хотел, чтобы все так вышло? – в отчаянии всплеснул руками Шаол. – Если бы я мог, я бы действительно повернул время вспять. Я бы все вернул в прежнее состояние. Если бы я смог, она бы не стала королевой, а в вас не пробудились бы магические способности.
– Я так и думал. Ты до сих пор считаешь, что все дело в магии. Тебе очень хочется, чтобы Селена была кем угодно, но только не тем, кем она есть. Ведь ты боишься не самих явлений, не самой правды. Ты боишься того, что они знаменуют. Перемен. Но вот что я тебе скажу…
Дорин вдохнул. Магическая сила отозвалась в нем вспышкой боли.
– Перемены уже наступили. И не в последнюю очередь из-за тебя. У меня есть магические способности. Я не могу ни запихнуть их поглубже, ни избавиться от них. Что же касается Селены…
Вынужденный подавлять пробудившуюся магическую силу, принц только сейчас по-настоящему понял, как тяжело это давалось Селене.
– Что же касается Селены, ты не вправе желать, чтобы она перестала быть той, кто она есть. У тебя остается лишь одно право – решать, друг ты ей или враг.

– Как… как ты смог вернуться к жизни после такой потери?
– Долгое время мне казалось, что вернулась лишь моя оболочка. Наверное, я вряд ли смогу вернуться целиком.
Селена кивнула. Ей было тяжело смотреть на Рована. Она плотно сжала губы и отвернулась к окну.
– Но быть может… – тихо продолжал он.
Удивившись продолжению, Селена вновь повернулась к нему. Рован не улыбался, однако его глаза пытливо смотрели на нее.
– Быть может, вместе мы бы смогли вернуться.
Он не станет извиняться ни за случившееся сегодня, ни за вчерашнее. Его извинений она не услышит и сама не будет их требовать. Все недели общения с Рованом были равнозначны созерцанию себя в зеркале. Селена вдруг поняла: он был ее отражением. Неудивительно, что он вызывал у нее такую неприязнь.
– Я бы этого очень хотела, – едва слышно прошептала Селена.
Рован протянул руку:
– Тогда вместе.
Она посмотрела на мозолистую, покрытую шрамами ладонь Рована, потом на его татуированное лицо, полное угрюмых надежд. Ему не надо объяснять, что́ значит быть раздавленной до самой сердцевины. Каждый из них побывал на дне своей пропасти. Рован и сейчас выкарабкивался оттуда.
Возможно, им никогда не удастся выбраться окончательно и снова обрести цельность, но…
– Вместе, – сказала Селена, принимая его ладонь.
Где-то далеко, в потаенных ее глубинах, затеплился огонек.

– Я буду делать все, что захочу, – прорычал он.
– Ты не потащишь туда больше никого! – Селена завопила так, что птицы на ветвях прекратили щебетать. Ее обломанные ногти впивались ему в запястья. – Больше никого!
– Это почему, Аэлина?
Опять проклятое имя…
Неужели его запястья не чувствовали боли?
– Потому что меня тошнит от твоих фокусов!
Селена глотала воздух. Ее трясло от жутких мыслей, которых она избегала с самого дня гибели Нехемии. Она боялась вызвать их снова. И вот теперь они рвались наружу, превращаясь в слова.
– Я отказалась ей помогать, и тогда она устроила собственную смерть. Точнее, гибель. Она думала… – Селена диковато рассмеялась. – Она думала, что ее смерть подстегнет меня к действиям. Она думала, что я сделаю больше, чем она, и пожертвовала собой. Но она врала мне. Обо всем. Она врала из-за моей трусости, и я ее за это ненавидела. Я и сейчас ее ненавижу, потому что она ушла и оставила меня одну.

– Ты делаешь это ради заработка?
– Во-первых, это не твое дело. – Рован сверкнул зубами. – Во-вторых, я бы никогда не опустился так низко.
Рован выразительно посмотрел на нее, и в его взгляде было все, что он думал о ее прежнем ремесле.
– Лучше бы дал мне пощечину, чем так.
– Чем как?
– Чем без конца напоминать мне, до чего я жалкая и никчемная трусиха. Поверь, я и сама это знаю. Так что лучше ударь меня. Я устала глотать оскорбления и утираться. Между прочим, ты даже не соизволил предупредить, чтобы тебя не беспокоили. Если бы ты сказал хоть слово, я бы и не сунулась в твою комнату. Мне стыдно, что я влезла вот так. Но ты бросил меня внизу.
От последних слов ей самой стало страшно. Потом горло сдавила боль.
– Ты бросил меня, – повторила Селена.
Вокруг нее снова разверзалась бездна. Возможно, отчаянный страх перед этой бездной заставил ее прошептать:
– Я не бросала никого. Никого.
До этого момента Селена и не подозревала, как ей это важно и как ей хочется, чтобы Ровану не было на нее наплевать.
Его лицо снова начало мрачнеть.
– Я ничего не могу тебе дать. И ничего не хочу давать. Иных объяснений, кроме тех, что связаны с твоим обучением, ты от меня не услышишь. Меня не волнует, через какие испытания ты успела пройти или что ты собираешься дальше делать со своей жизнью. Чем раньше ты перестанешь скулить и жалеть себя, тем раньше мы расстанемся. Ты для меня ничего не значишь, и мне наплевать, как ты к этому относишься.

– Может, еще раз укусишь?
– Лучше попробую выпороть тебя. Ты давно напрашиваешься.
– Если ты хотя бы раз замахнешься на меня розгой, я заживо спущу с тебя твою бессмертную шкуру.
Рован освободил ее плечо и теперь ходил по полянке, как хищник, оценивающий добычу.
– Если ты сейчас же не превратишься, всю следующую неделю будешь работать на кухне еще и вечером.
– Приятно слышать.
Рован остановился:
– От тебя никакой пользы.
– Не надо повторяться, принц. Лучше скажи что-нибудь такое, чего я не знаю.
– Ты принесла бы миру больше пользы, если бы умерла десять лет назад.
Селена подошла к нему и сказала, глядя в глаза:
– Я ухожу.

– Мне тут пришла мысль, – превозмогая боль в голове, сказала Селена. – Я ведь жутко богата. Давай мы недельку поиграем в обучение, а потом ты скажешь Маэве, что я готова и могу входить в ее мир. За это я отвалю тебе столько золота, сколько пожелаешь.
Клыки Рована были возле самой ее шеи. Казалось, еще мгновение, и они вопьются ей в горло.
– Мне тоже пришла мысль, – прорычал Рован. – Не знаю, на что еще ты ухлопала эти десять лет, кроме дрянной игры в ассасина. Но расхлябанность сделала свое черное дело. Ты совершенно не умеешь управлять собой. Ни самообладания, ни дисциплины. Я говорю не о поверхностной, а о глубинной дисциплине. Ты как была, так и осталась ребенком. Капризным, избалованным ребенком. А еще… – зеленые глаза Рована были полны откровенного презрения, – ты трусиха.