В нижнем углу [брошюры] значилась цена – 6 пенсов. Я стал шарить в карманах.

• Не надо, не надо, это подарок, - сказал Лефти. – Мы их вообще не продаём. Но когда цена проставлена, люди чувствуют, что сэкономили, и читают текст.

Я уже успел так засорить свою жизнь компромиссами и полуправдами, что мог бы и дальше идти по этой дорожке. Извилистые ущелья лжи всегда меня отпугивают, и все же я то и дело в них вступаю, возможно потому, что смотрю на них как на короткие дефиле, снова выводящие на солнце, хотя это, вероятно, и есть единственная непоправимая ложь.

Есть ситуации, которые нельзя распутать, - сказал Хьюго. – Можно только уйти. Ваша беда в том, Джейк, что вы все хотите сочувственно осмыслить. Это невыполнимо.

Есть какой-то вопрос, который только я могу задать и на который только Париж может ответить; но сформулировать этот вопрос мне до сих пор не удалось. Кое-что, правда, я здесь узнал, например, что у моего счастья печальный лик, такой печальный, что я годами принимал его за горе и гнал от себя.

Даже приверженцы диалектики знают, что предсказать будущее невозможно. Единственное, что в нашей власти, - это сперва думать, а потом действовать. На то мы и люди.

Всегда есть человек, знающий то, что тебе нужно узнать, все дело в том, чтобы найти его.

Глаза — единственное в лице, чего никак не скроешь; во всяком случае, такого средства еще не изобрели.

Я не знаю другого человека, который курил бы, как она, буквально не переставая. Она закуривает одну сигарету от остатка другой; как она утром закуривает первую — это для меня тайна, потому что если попросить у нее спичек, их в доме никогда не оказывается. Однажды я застал ее в великом смятении и горе — очередная сигарета упала в чашку с кофе, а зажечь новую было нечем. Может быть, она курит всю ночь, а может быть, в спальне у нее горит вечный огонь — какая-нибудь неугасимая сигарета.

Мне было не весело и не грустно, только немного странно, точно я не совсем настоящий – как человек под стеклянным колпаком.

Хьюго пристально смотрел на меня, и я предоставил ему моё лицо, но не глаза. Если он сумеет прочесть на нём правду, что ж, дай ему бог. Сам-то я ещё не скоро до неё доберусь.

Чёткий узор в моём мозгу внезапно раскололся, и осколки разлетались во все стороны, как вспугнутые птицы.

Каждый должен идти своей дорогой.

Мой голос запутался в бархате ночи, как удар кинжалом в складках плаща.

К Парижу я всякий раз приближаюсь с замиранием сердца, даже если побывал там совсем недавно. Каждый приезд в этот город – предвкушение, каждый отъезд – разочарование. Есть какой-то вопрос, который только я могу задать и на который только Париж может ответить; но сформулировать этот вопрос мне до сих пор не удалось.

Тут открывались такие чудовищные возможности, что я ахнул.

Вернувшись в гостиную, я налил себе щедрую порцию итальянского вермута с содовой и бросил в него кусочек льда из холодильника. Взял сигарету из севрского ящичка на золоченых ножках. А потом мягко опустился в глубокое кресло и дал чувству времени замереть в плавном волнообразном движении, которое, казалось, пронизало меня всего подобно вздоху.

Я достал рукопись и долго смотрел на неё, как человек смотрит на женщину, ради которой он пожертвовал своей честью.

Как вода наполняет стакан, так поднялась к глазам моя душа.

Окна черно поблескивали, как глаза за темными очками.

Думая о женщине, я невольно привлекаю возможность брака как полезную гипотезу, неприменимую в каком-либо серьезном смысле к практической жизни.