Белая лошадь – горе не мое

Отчаяние его проистекало из того, что сын-учитель не понимает самых простых истин:

первое: есть дети и есть взрослые. Взрослые-это взрослые. А дети- это всего лишь дети, неужели непонятно?
второе: дети ни за что не отвечают и живут себе припеваючи. Взрослые отвечают за все. И за детей, между прочим, тоже!
третье: поэтому, даже если взрослые и бывают не правы о отдельных (редких) случаях, то они все равно правы. Потому что они взрослые, они- хозяева мира!
четвертое: а дети пока только растут и ничего в мире не понимают. Что они знают о жизни? Да ничего они не знают, кроме того, что написано в учебниках. Да и то, что написано в учебниках, будем откровенные, они знают не то чтобы очень!

- Да какое же это добро, ежели оно с кулаками? - пожал плечами Аристотель. - И почему бы уж тогда не с пулеметом? Вот, допустим, взять бы да и уничтожить просто-напросто всех злых, нехороших людей... Добро бы восторжествовало?

• Разве их уничтожишь? - вздохнула Юля.
• Восторжествовало бы или нет, я вас спрашиваю?!
• Теоретически... - ответила Юля.
• Не надо теоретически! - рассердился Аристотель. - Подумай еще... Только не забудь представить горы трупов... Люди эти были, конечно, злые и нехорошие, но оставшиеся добрые и хорошие встретят в этом случае торжество добра по колено в крови...

— Нет, милые, руки складывать не надо. Просто у добра другие законы. Вспомните историю человечества: война на войне, кровь рекой. Древняя и древнейшая история написаны ею, а наша эра с чего началась? Пришел некто, утверждавший, что Он — сын Бога, и стал учить людей добру, справедливости, любви. Его распяли, а потом стали убивать во имя Его: во имя добра, справедливости, любви… Средние века — кровь, новая история — кровь, я уж не говорю о новейшей… И что же? Истребили? Одолели? Зло торжествует? Нет, милые мои! Люди-то живут, любят, жалеют! Сколько зла — а добро неистребимо! Все стоит оно, держится, не отступает. А раз держится, не сдается — жизнь прекрасна! И не надо выдумывать другую — привыкайте к этой…

И опять - вечер, лес, небо над головой... Мальчики и девочки у лесного огня, притихшие, задумавшиеся... Любил Саня эти часы в лесу, у огня, с разговорами...

- Да если б не космос, то жить-то совсем бы скучно было! - вздохнул Васильев, гладя кота. - У нас тут все давным-давно открыто, никаких интересных тайн не осталось... И смотреть-то не на что!

- Ой уж! - не согласился кто-то. - Ты в Африке был хотя бы?

- Да ее по телеку сто раз казали!

- Нет... Вот бы самим бы там побывать... Попутешествовать...

Саня слушал, смотрел в огонь. Легкое, порывистое пламя металось над прогорающими ветками, превращалось в искры, и они уносились вверх, где начинался ветер, и под ним забормотали живые, темные лапы сосен, вверх, вверх, вверх неслись искры, туда, где загадочно и пугающе молчало небо, все в гроздьях звезд...

- Да здесь-то, конечно, все привычно... - вздохнул Васильев.

Во тьме вдруг тонко и страшно крикнула ночная птица, и все вздрогнули, затихли.

- Какая это птица? - спросил вдруг Саня. - Кто знает?

Не знал никто.

- А это какое дерево?

- Сосна.

- А вон то?

Опять никто не знал.

Саня выдернул из темноты сухой стебель мятлика:

- Как называется?

- Ну, Сан Сенич, ну откуда мы знаем? - удивился Васильев.

- Самое время в Африку ехать! - покачал головой Саня. Чужестранцы...

Ах, дальние страны, уж больно вы далеко...

А ведь как манили в детстве, какие сладкие сны дарили, какие бессонницы... Что рядом с ними были серые поля, начинавшиеся сразу за городом, и леса по краям разъезженной грязной дороги?.. Семнадцать Сане было, что ли, когда Аристотель грохнул кулаком по столу и сказал: «Поехали!..» Нет, шестнадцать... Сентябрь, десятый класс, какой-то смутно помнящийся разговор о Трансваале (Саня как раз начитался о героических бурах и бредил Южной Африкой: Калахари, Драконовы горы, мыс Доброй Надежды)... Что-то он сказал такое - ну, глупость несусветную, вроде: вот бы где родиться и жить, а Аристотель рассвирепел: «Поехали!.. Я тебе покажу!» - «Куда поехали, зачем поехали? - всполошилась Елена Николаевна. - Матвей, ты с ума сошел, у него десятый класс!..» Однако поехали: как-то расписание у Аристотеля удачно подошло, а Сане, хоть и без особой радости, позволено было прогулять понедельник... На Аристотелеву родину поехали, в деревню. Полтора часа самолетом до Москвы, потом - три часа скорым, да еще пять местным, стареньким, грязным поездом... На рассвете были «дома» - в полузаброшенной деревне, где Аристотеля не помнила ни одна живая душа и сам он лишь с трудом нашел место, где стоял когда-то их дом. Тоскливо отчего-то стало юному Сане, и смотреть было не на что - темные избы да поле какое-то... А Аристотель, все злой, все взбудораженный, тащил его на автобус, и опять ехали, ехали куда-то... Саня в автобусе уснул, и такого, сонного, усталого, десять раз пожалевшего о том, что поехал, вытащил его Аристотель из автобуса и сказал:

- Смотри...

И опять они стояли на раздолбленной, пыльной дороге, опять поле какое-то поднималось вверх, к горизонту, пер откуда-то речной ветер - и смотреть было совершенно не на что опять же...

- Русские стояли там, - шепотом сказал Аристотель. - Неприятель вон... Смотри внимательно... Дон стал красным от крови...

Но тихо было кругом, поднималось из-за бугра солнце, и все поле да поле... Куликово поле - ни одного кулика, тишина. И Саня, отважный путешественник, избороздивший все моря и океаны, водивший свои корабли через «ревущие» сороковые, вдруг испугался. Так велик, так пустынен и тих был этот открытый простор, так распахнут, и не спрятаться от него никуда земля под ногами, небо над головой, а меж ними - даль да ветер...

И снова Саня сидел над картами - неведомая страна, родная, неоткрытая, открывалась ему, завораживая странными именами: Нерль, Ловать, Олым, Мста - так звались здесь реки; Вселуг, Ильмень, Плещеево, Пено, Волго - такие были озера... А города, тихие эти, старые города, с именами, знакомыми по учебникам истории... Они были, стояли, и история оказалась вовсе не школьной наукой, за которую можно получить двойку, а живой, продолжающейся жизнью, землей, на которой жили, которую берегли поколение за поколением... А теперь в этот ряд встал и Саня - чтобы жить и беречь... А мальчики и девочки сидели у костра и смотрели в огонь.