L'Appel du Coucou

«Платить за приятное общество было бы нелепо да и расточительно — он же не какой-нибудь гнусный викторианский магнат, правда?»

Ничто — вот куда ушла Лула Лэндри. И все там будут, включая его и Рошель. Бывает, что болезнь шаг за шагом заводит тебя в ничто… Именно это и происходило сейчас с матерью Бристоу. Бывает, ничто летит навстречу и бетонной плитой раскалывает тебе череп.

Мертвые могут говорить лишь устами живых, а также оставленными по себе знаками.

Родные и близкие самоубийц часто терзаются угрызениями совести. Они считают — пусть даже безосновательно, — будто не сделали всего, что в их силах, чтобы не допустить трагедии. А вердикт «убийство» мог бы избавить родственников от всяких угрызений.

Время опустило планку стыдливости.

«Самоубийство — такая штука, с которой нелегко примириться…»

Впрочем, по большому счету в каждом из нас где-то сидит убийца...

И лучший план, как раньше говорили, состоит в том, чтобы воспользоваться чужой глупостью.

Я доказываю утверждения, а не отрицания.

Представители рода человеческого, за редкими исключениями, любят поговорить; вопрос лишь в том, как вызвать их на откровенность.

Теперь у них с Мэтью появилось захватывающее семейное предание – из тех, что рассказывают детям: как он продумал свой план (ей было приятно, что он все продумал) и не растерялся от неожиданных помех, а решил действовать экспромтом. Ей было приятно все: и эти бомжи под луной, и растерянный, взволнованный Мэтью, опустившийся на одно колено, и Эрос на грязноватой, до боли знакомой Пиккадилли, и черное такси, которое везло их домой, в Клэпхем.

Героин не имел ничего общего с гламуром.

Счастливы те, кто вещей познать сумел основы.

«Невозможно самому заниматься всем сразу.»

— Я знаю, что ты намного богаче меня, Джон, — сказал Страйк. — Но, как ты справедливо заметил, это ни о чем не говорит.

Нетрудно прослыть законодательницей мод, если у твоего мужа состояние в пятьдесят миллионов.

Гибель подруги еще более укрепила позиции Даффилда в мире небожителей, которых превозносят, шельмуют и боготворят. Вокруг него появился ореол какого-то мрака и фатализма.

Мне такой ход рассуждений показался странным. Разве самоубийцы обдумывают завещания?

Человеческой боли есть предел.