Яд и корона

Счастье осветило лицо Мари, она не спускала глаз с юноши.
– Вы пришли, наконец-то вы пришли, – шептала она.
Ей казалось, что она ждала его все годы, ждала все ночи, что давно уже она знала, видела это лицо.

Он был страстен, суров, жесток, как коса в руках смерти.

Фанатичный защитник общественного блага и государственных интересов, он считал дело тамплиеров своим личным делом и вносил в него ту страсть, которая не знает ни сна, ни отдыха, ни границ. Впрочем, высоким своим положением Ногарэ был обязан именно этому процессу, ибо во время трагического заседания Совета в 1307 году тогдашний королевский хранитель печати архиепископ Нарбоннский отказался скрепить ордер на арест тамплиеров, и король, взяв печать из недостойных рук, вручил ее тут же Ногарэ.

Не помяну любви добром,
Я не нашел ее ни в ком...

При мысли, что ей самой заказан грех, Изабелла втройне возненавидела своих грешных невесток.

Нередко бразды правления вручались подростку, которого могущество власти увлекало, как занятная игра. Ещё вчера он забавы ради отрывал крылышки у мух, а сегодня мог забавы ради отрубить голову у человека.

По всаднику и конь.

Все равно тот хлеб, что они будут есть сегодня, - думал Мариньи, - не покажется им столь вкусным, как тот, что поднесли мне здесь.

Королевой становятся не для того, чтобы быть счастливой; возможно, именно королевский престол и мешает счастью.

Если нам удалось однажды взять верх над каким-нибудь человеком, то он и впредь, если случай сведет нас с ним вторично, заранее признает себя побежденным.

– Женщина, которая пала, – ответила Изабелла, – должна быть навечно отлучена от королевского ложа. И кара, постигшая ее, должна быть всенародной, дабы каждый знал, что преступление, совершенное супругой или дочерью короля, наказуется более сурово, чем преступление, совершенное женой вассала.

Король вступал в Вечность с широко открытыми глазами.

Одна согрешившая женщина - это слабенький редут, но три осатаневшие распутницы - это неприступная крепость.

Женская добродетель столь же преходяща, как и женская краса, государь, – продолжал Мариньи, – а земельные владения нетленны.

Если вас послали исполнять должность тюремного священнослужителя, то вовсе не затем, чтобы хранить тайны исповеди, а затем, чтобы сообщать их по мере надобности.

- Горькая вещь - власть, - произнес он.

• В любом величии есть своя доля желчи, - возразил Мариньи.

– Государь, – осторожно произнес Мариньи, – нам надо решить еще много неотложных вопросов.
Филипп Красивый с минуту молча смотрел на архивы своего царствования, разбросанные в беспорядке по столу. Потом он резко выпрямился, словно повинуясь внутреннему приказу: «Забудь тяготы и кровь людей, будь снова королем».
– Ты прав, Ангерран, – сказал он, – надо!