Цитаты из книги Уйти по воде

откуда же, почему же берутся все эти ходульные персонажи, эти одинаковые застывшие маски древнегреческого театра? Эта фарисейская закваска, дрожжи лжи, на которых вера раздувается вдруг в идеологию, пузырясь так и не заданными вопросами, страхом оказаться еретиком, ужасом от "прелести" и "искушений", живая вера, рождающая теперь мертвых детей, - "правильных православных христиан". Нежизнеспособных, не выживающих, как не выжила "правильная православная девочка Катя". Мертворожденный конструкт, голем, чудовище Франкенштейна - плод неофитства девяностых, православного гетто, невежества, ревности не по разуму, молитв, постов и книг не по возрасту, духовных подвигов не по силам.

Всё это – замужество, дети, быт, семья, работа, - стало казаться ей болотом, тоской в любом варианте – хоть светском, хоть православном. В первом была пошлость, во втором – тоже пошлость плюс куча ограничений. Пошлость, пошлость, пошлость… Независимо от цвета – яркого мирского или скромного православного. Она лежала на диване и до боли стучала кулаком по подлокотнику. И иногда даже выкрикивала: «Не хочу!» Ну можно и не «как все» - таких тоже много. Что можно придумать особенного? Стать лесбиянкой, зоофилкой, педофилкой, некрофилкой? Участвовать в групповых оргиях? Сняться в реалити-шоу? Начать колоться или пить всерьез? Лазить по горам, прыгать с парашутом, заняться дайвингом, серфингом и космическим туризмом? Какой же всё это пошлый, какой тоскливый, какой беспросветный бред!

Она выросла из этой истории, как из детской одежды, та девочка, которая оставляла на парте «Лествицу» и благоговейно вздыхала после помазания, поглядывая на сурового юного алтарника, больше не вернется. Ангел-хранитель был нужен ей, а не нынешней Кате – нынешняя слишком ясно видела, что с ангелом не могло быть ничего земного: ни страстей, ни простой человеческой любви, да и ангел-то на самым деле был типичным «болезненным юношей», странноватым, нервным, сложным – герой какого-то чужого романа, но просто привычный, знакомый, вот она и принимала его за своего. Дело было и не в детской истории вовсе, просто она боялась жить, боялась выходить на свет, открыть наконец глаза, начать что-то менять. Как будто леший водил ее кругами по заколдованному лесу, а она не могла и не хотела вынырнуть из этого дурного сна: «Порчена, ты девка», как сказала та странная бабушка в метро.

Ночью, когда все ложились спать, наступало Катино время. Она целый день жила в предвкушении – когда же. Когда на квартиру опустится тишина, и она, включив компьютер, пройдет на цыпочках на кухню, нальет себе чаю в большую кружку, чтобы хватило надолго, вернется, сядет, освещенная неверным синеватым светом экрана, и несколькими движениями пальцев совершит простое чудо. Запоет скрипучую песню старенький модем, посылая загадочные, закодированные звуки куда-то в неизвестность, но придет молчаливый ответ, и в наступившей заговорщицкой тишине волшебная надпись «соединение подключено» как будто улыбнется ей, подмигнет – вперед.

Ей казалось, пусть как угодно будет прекрасно на небе, сто раз она слышала сравнение: жизнь на земле – как жизнь в утробе матери, а после смерти и начнется настоящее,– но теперь, теперь она была убеждена: и на небе, и в Царствии Небесном нельзя будет не скучать по земле. Разве не жаль станет вот этого всего – города, полного зелени и тополиного пуха, полного людей, пусть грешных и тленных, но таких понятных и живых, ощущения руки в твоей руке, теплого ветра в лицо, пахнущего бесконечным ласковым летом? Невозможно будет не скучать по этому миру, просто невозможно забыть его – пусть тленный, пусть грешный, ветхий и слабый, но этот мир все равно прекрасен. Она не верила больше, не могла принять, что в жизни этой – мы только странники, что мы граждане неба, что все мы идем туда, вверх – нет, она выбрала землю, она стала земной, она вдруг полюбила – раз и навсегда – эту обычную грешную жизнь.