Анастасия Цветаева. Воспоминания

В истории русской культуры сложно найти семью, которая дала бы ей больше, чем семья Цветаевых: Иван Цветаев (археолог, филолог, искусствовед, первый директор Румянцевского музея), Мария Цветаева (талантливый музыкант), Дмитрий Цветаев (историк), Анастасия Цветаева (прозаик), Марина Цветаева (поэт, прозаик, переводчик), Владимир Цветаев (советский архитектор). Про каждого из низ можно написать тома и тома книг, но это книга о двух сестрах-почти близнецах Мусе и Асе, о их рождении, взрослении, первой любви, первенцах, о смерти матери и отца, о невзгодах революции. Более-менее подробно повествование охватывает период с середины 1890-х до начала Первой мировой войны. Период с 1914 по середину 1920-х годов дается уже фрагментарно. И как венец всего - поездка к М. Горькому в 1927 г. и, как оказалась, последняя встреча с сестрой Мариной и её семьей. Противоречивое чувство оставляет книга. С одной стороны, интересно соприкоснуться с миром поэта, но с другой стороны, все прекрасно помнят, чем это закончилось в августе 1941 года. Анастасия Цветаева прожила долгую жизнь (без года - век!), она пережила не только родителей, сестру, её муж, своих двоих мужей, но и обоих собственных сыновей, единокровных брата и сестру, всех или почти всех героев своей книги, и по сути стала последним осколком Серебряного века. Единственный минус книги - это объем. В один прекрасный момент начинает кружится голова от обилия имен, книг, городов, достопримечательностей. Книга, даже электронная, содержит вклейку фотографий. Некоторые из них растиражированы во большом количестве, а другие стали для меня совершенным открытием (например, Марина Цветаева по возвращении в СССР в 1939 г.)

Маринина смерть будет самым глубоким, жгучим – слов нет – горем моей жизни.

Нельзя любить творчество человека, и в тоже время оставаться безразличным к тому, каков он, этот человек. Ведь творчество - это часть человека, а не отдельное "нечто". Никогда творчество не может быть просто безликим повествованием, любой посыл - это внутренние порывы, внутренние ощущения, это просто твоё внутреннее "Я". Да, я люблю поэзию, многие не верят, но я частенько беру томик по ночам и начинаю перечитывать любимых поэтов. Но как много мы видим через стихотворения и как много ещё сокрыто в потёмках души нашей: в истории нашей жизни. Удивительная Ася Цветаева передала нам историю той Марины, которую мы не знаем, или знаем, или знаем не так. И не узнали бы. Здесь всё: и детство, и взросление, и начало творчества, и тяжелые будни, и времена-нравы, и Коктебель, и Волошин, Сергей Эфрон, дочка, Гражданская Война.. Но самое главное - здесь чувства, любовь, здесь сама жизнь дышит и струится. Ах, насколько же прекрасна поэзия Цветаевой, что действительно заслуживает такого увесистого издания как "Воспоминания Анастасии Цветаевой". Поэзия Марины, как и вся её жизнь, такая разная - может быть легкая и мелодичная, а может быть тяжелая, больше напоминающая ломанную линию, чем мелодию вальса, но в любом случае поэзия в своеобразной прекрасной форме изображает любые события и чувства, не подстраиваясь под эту форму, а используя ее для достижения своих целей. "Поэт - совесть эпохи!" И слышать эту совесть - значит понимать суть событий. Путь женщины-воина. Без всякого банального феминизма. Просто человек хотел "быть", а не существовать. Марина хотела любить, чувствовать, жить!

Любить только женщин (женщине) или только мужчин (мужчине), заведомо исключая обычное обратное, — какая жуть! А только женщин (мужчине) или только мужчин (женщине), заведомо исключая необычное, родное — какая скука!

Была головокружительная влюбленность в неординарного человека. Неважно кто это – женщина, мужчина - какая разница! Если сердце начинает учащенно биться при встрече, если каждый взгляд и прикосновение приносит трепетное ощущение близости. После случившегося же и в течение происходящего в стихах Цветаевой явно прослеживается неодобрение ко всему, что касается их отношений с Парнок. Но самое главное, то, что еще в начале отношений с Парнок Цветаева знает – им не быть вместе, не будет и других гомоэротических связей. Стихотворение "Подруга" заканчивается следующими строчками: За эту ироническую прелесть, Что Вы - не он... Цветаева великая в своем роде писательница и поэтесса. Её "неправильные" рифмы, сочетания казалось бы несочитаемого, - странные окончания слов, самопридуманные слова и т.д. и т.п. - это всё удел, не побоюсь этого слова, гения Марины Цветаевой. Со школы еще я помню эту неприязнь учителей литературы, котрая проявлялась, как только мы доходили до творчества Цветаевой. Или как только мы доходили до биографии? Я уже вряд ли вспомню, но помню и знаю, что многое из её автобиографии замалчивалось. Но я считаю ее гением. Она относительно сложная поэтесса с индивидуальными и особенными чертами, которые понятны лишь немногим. И в то же время, искусственные обороты, возможные только лишь в стихах девочек-старшеклассниц, когда гормональный фон не даёт возможности ощутить себя и реализовать, настолько похож на стиль Марины, а соответственно понятны её стихотворения всем без исключения, просто разное восприятие. Сильная и мужественная Марина, перенесшая столько лишений, бед, смертей... детей, друзей.. Разлуку. Страшное дело! Закалило и сделало сильней. Может быть и можно назвать ее стихи истеричными и крайне эмоциональными. Но не в этом ли прелесть ее открытой поэзии? Разве наши чувства всегда спокойны? И разве не правду выражают строки "...что ни одна до самых недр мать так на ребенка своего не взглянет, что за тебя, который делом занят, не умереть хочу, а умирать..". Когда расстаешься с человеком надолго, остаются приятные воспоминания о времени проведенным с ним. И тогда понимаешь, как хорошо было вместе, и то, что мы не ценили то время, которое было дано нам.. И что уже не вернуть прошлого. Воспоминания есть добрые, светлые, а есть и страшные. Страшны потери, страшны человеческие болезни и смерть. Не дай Бог никому. Наверно, нам, людям, нужны испытания, но воспоминания о них способны разрушить сердце и убить рассудок. Но как ни страшна смерть физическая, смерть моральная еще ужасней. Воспоминания о светло-голубом.. или сером. Об улыбке. Как ножом – острым, ребристым, по запястьям. А могут быть воспоминания о будущем, если там – все такое же? И какая разница тогда.. все течет, все изменяется, а всё описанное Анастасией Цветаевой в сборнике - всё правда.. Правда жизни. Когда я впервые познакомилась с томиком цветаевских стихотворений, всё было как удар. Слова, вывернутые наизнанку, скрещенные между собой, слитые в одно целое и гордящиеся своей индивидуальностью. Ритм, требующий полного подчинения себе души, отдающийся внутри болью и чувством, ярким до материальности. Невозможно судить об оправданности и правильности тех или иных эмоций, когда они стихотворными строчками проходят внутри, заставляя вздрагивать в такт этому чёткому до боли ритму.

У меня в детстве была жаркая тайна, отличающая меня от других детей: я был влюблён… в Цветаеву. Усугублялась моя тайна, несколько развратным надломом: я был влюблён..  в старушку. Более того, я был влюблён не в Марину, о которой я и не знал, а в её младшую сестрёнку — Асю. На книжной полочке моего умершего папы, я взял карюю книжечку с её повестью: Дым, дым и дым (1916 г), посвящённой Марине. Я ставил стульчик к стене, с накрапывающей на обои, лёгкой синевой цветов, и поднимался на него с грустным изяществом самоубийцы перед повешением. Руки брали блёсткую, в лучах солнца из-за окна, книгу с цветочком (венок удавки?), которую я словно бы продевал через голову, сердце, и блаженно, невесомо замирал в полуметре над полом. Дыхание перехватывало от красоты боли обнажённого сердца женщины. Сердце замирало. Меня не было в комнате. Если бы можно было выключить дом, мою комнату с обоями в цветах, словно свет, выключить навек удивлённых и милых соседей, прервав их занятия любовью или семейный ужин, то можно было бы увидеть чудесную картину: на 7 этаже синевы, в просиявшей пустоте, на цыпочках стоит девятилетний мальчик, в сизой футболочке, полузакрыв глаза, как при поцелуе, прижимая книгу, к груди.

Не знаю почему в эту книгу молодой Цветаевой, поместили её фото, в старости. Это был такой ангелический контраст, что если бы на фото, под которым была надпись — Анастасия Цветаева, было изображение дождя в августе, цветущей на заре, сирени, я бы влюбился в них точно так же. Прошли года. Я стою на 3-м этаже синевы, полуприкрыв глаза, и обнимаю книгу воспоминаний Цветаевой, посвящённых Марине. По иронии судьбы, на книге, написанной старой уже женщиной, было изображение молодой Аси. К этому моменту я люблю уже 2-х сестёр. У времени суток, свои времена года. Сейчас, на окно накрапывают звёзды. Вроде, весна, а вроде и осень. Сладостно от этой неизвестности, словно шёпот времён года, почти любовный… шёпот воспоминаний. Листаю у тёмного окна, книгу. Книга — свеча. Мои бледно-лиловые ноготки, медленно и прозрачно стекают в отражении окна, тёплым воском.

Иду с книгой через комнату. Читаю на ходу, на лету: дома — нет. Времени — нет. Иду в сумерках пустоты 3-го этажа, касаясь босиком прохладной, высокой листвы тополей и клёна, росших на месте дома, во времена Марины и Аси. Иду с книгой сквозь времена, тёмные, лунные вёрсты пространств, как шёл со свечою, гг. в фильме Тарковского — Ностальгия, прикрывая её от ветра, ладонью и краем плаща: пронести её до конца, всё равно что сохранить самое главное в душе, память сердца о мире, любви.. Стою в спальне, где спит жена. Сумерки. В окне, словно кошка свернувшаяся клубочком — луна. Стою возле постели жены, и, как странный лунатик, сжимаю в объятиях, другую женщину… её воспоминания и сны. Плачу. Странная, должно быть, картина в ночи. Странно я читаю книги… Если жена сейчас проснётся и посмотрит на меня, в темноте, стоящем с книгой над ней, в слезах, она испугается и быть может, вскрикнет.

Читаю шёпотом стих Марины: Идёшь, на меня, похожий.. прохожий, остановись. Вытираю слёзы. О чём я думаю? О дочке Марины — Але. Из её писем, не так давно я узнал, что в то время, когда Ася писала свои мемуары, Аля, вместе с ней, работала над поиском места захоронения Марины, в Елабуге. Аля не очень любила Асю, ревниво относилась к ней, за её часто пристрастные воспоминания, за её веру в то, что у Марины и её сына, Мура, была инцестуальная связь, из-за чего Марина и повесилась. Аля называла Анастасию — юродивой. Аля писала, что быть может справилась бы одна… вот только не отличила бы мужской скелет, от женского. Только представьте: накрапывают сумерки. Открытая, как страница, могила: тёмный провал строчек. Две седые женщины, словно тепло смежённые крылья, стоят над бездонным — в века!, — провалом, в котором смутно, как пылинки звёзд на заре, мерцает жизнь Марины.

Марина хотела, чтобы её похоронили в Тарусе, в раю её детства и юности. Читая воспоминания Аси, сердце пронзало странное чувство: могила Марины — найдена. Аля, Ася и я, стоим над тёмным провалом строчек. Но уже нет грусти, сумерек. Сердце радуется, словно открыв могилу, мы увидели дивное цветение, улыбчивые промельки солнца в высокой листве, немыслимым образом трепетавших под нашими ногами. И под нашими же ногами, на листву накрапывал уже не дождь, а первые звёзды, и слышался весёлый, яркий, как солнечные зайчики в Эдеме, смех детей: Марины и Аси.

У Пришвина есть чудесный образ: реки цветов. Весной, по серым полям, бегут ручейки, и на этих голубых веточках весны, потом растут цветы. Воспоминания Аси — это весна сердца, реки воспоминаний. Блаженно и светло, словно во сне, чеширски распахиваются двери в доме Марины и Аси, двери в комнате их мамы, старшей сестры, Лёры. Имя Анастасия, переводится как — воскресшая. Памятью сердца она входит в комнаты и закоулочки прошлого: реки цветов, пена цветов, прозрачной лазурью бьётся в стены домов на вечерних улицах, где 16-летней Марине, посреди зимы и вечера, поэт Эллис делает предложение: ах, цветы, цветы текут по снегу! Совсем ещё юная Ася, оставила их наедине, и… вернулась к ним, спустя полвека, цветами, именем своим, словно сестра Эвридики: а там и спустя полвека, тихо падает снег на сонные фонари и юная Марина стоит перед молодым поэтом, с ласковой грустью смотря в его лицо и кутаясь в свой меховой воротничок, цвета утренних звёзд.

Однажды, в раннем детстве, я был в гостях. В солнечной комнате, у окна, стоял открытый чёрный рояль с поднятой крышкой: он был похож на выброшенную на берег, касатку, а может… ангела. Моя тётя сказала прохладно: рояль расстроен. Сказала и ушла. А мне вдруг стало так жалко… рояль. Почему он расстроен? Кто его расстроил? Ему причинили боль? Я робко подошёл к роялю и стал его гладить, касаясь его клавиш, словно ран. Рояль вздрагивал всем телом от боли и издавал протяжный стон. Я плакал вместе с роялем… Ася, почти так же трепетно и робко, подходит к своим расстроенным воспоминаниям, словно бы гладя их. Иной раз кажется, что воспоминания — ранены. Ася сама оговаривается не раз, описывая что-либо, что не помнит точно, было это, или нет: была ли кровать под той лестницей в нашем доме, или я её выдумала? А была ли… Иной раз кажется, что не Ася выдумывает воспоминания, а воспоминания, выдумывают Асю.

А было ли… Было! Весна воспоминаний творит чудеса и лечит, заполняя пустоту красками чувств, непрожитых, обратнолунных чувств, которые мы видим уже из взрослости, как бы облетая луну нашего прошлого и видя её тайную сторону: словно после долгих лет, душа-эмигрантка, вернулась из страны смерти на родную планету, и идёт в ночной тишине, по траве, блестящей от росы и звёзд. Вам знакома весна предметов в утренней комнате, когда косые, тихие лучи из-за штор, похожих на ангелов у окна, зажигают на вазе, паркете, корешках книг, лиловых ноготках спящей возлюбленной, свои волшебные цветы? Так Ася зажигает мгновения жизни, отцветших много лет назад. Вот, маленьких Марину и Асю, мама наказала и заперла их в чёрном чулане. Но волшебством воспоминаний, спустя года, возможно, века, в чёрном, почти нарниевом чулане, ласково вспыхивают цветы: целый прибой цветов прильнул к ножкам смеющихся детей!

Это невероятно.Это какой-то прустов синдром, пропрустово ложе воспоминаний: просто чудовищная цепкость памяти Аси: она помнит всё! Есть герой фильма «Человек дождя», который помнит каждую строчку из своей библиотеки. Ася — человек цветов. У неё всё цветёт, она помнит узоры на чашечке в 3 года, случайно подслушанный разговор в детстве ссорящихся папы и мамы, да так дословно… словно она подрабатывала ангелом, записывая все грехи в доме, и счастливые моменты. Наверно даже ангелы столько не помнят… Это… какой то Мистер Хайд воспоминаний! Сама Ася — худенькая, милая старушка, но.. наступают сумерки. Она садится за столик, писать воспоминания.. и начинается невероятное! Словно бы лазурное платье на ней, рвётся, трещит по швам, и огромная, смуглая плоть, покрытая чудовищными мышцами воспоминаний, прорывается наружу.

У Марины и Аси, в детстве, была чудесная игра: они брались за руки и начинали кружиться, быстро-быстро. Мир вокруг них, ласково вспыхивал вальсом цветов и красок. Марина улыбалась и озорно говорила сестрёнке: Ася.. я тебя сейчас отпущу. И Ася изо всех сил сжимала руки сестры, и мир, земля, ласково проплывал под ногами, плечами.. Во время чтения, я держал в руках не книгу, а руки Марины и Аси. Я кружился вместе с ними. Казалось, ещё миг, и озорная Марина, отпустит мою руку и Асину, и мы с ней блаженно сорвёмся куда-то в сон воспоминаний, упадём, как в детстве, спиною души — в цветы. Сердце кружится. Стены комнат, лазурь цветов обоев на них, кто-то листает, подобно страницам… Весна обоев, стен: стены стали блаженно-прозрачны. Вот, 11-летняя Марина бежала с лестницы за мальчиком и упала, разбила в кровь, голову. Боже… как похоже на её отношения в будущем! Из каждых отношений она выходила как после боя, с перебинтованным сердцем. А вот Марина в 9 лет пишет признание в любви, Саше, репетитору её брата: смех из комнаты наверху, над ошибками девочки в тексте. Знакомство женской души с адом любви, уже в 9 лет! Мужчина, держащий в руке не письмо, а сердце женщины… со смехом!

В воспоминаниях поражают узоры судьбы, своеобразные рифмы, коснувшиеся Марины, когда её ещё даже не было на свете: заметила ли это Ася? Мама Марины — Мария, хотела, чтобы у неё родился мальчик — Саша. «Но родилась всего лишь.. я», потом, с грустью вспоминала Марина. Роды принимала акушерка с именем — Мария, у которой был сын… Саша, мучительно умерший у неё на руках. А вот ещё одна крылатая рифма в жизни Марины и её мамы: в 17 лет, её мама пережила трагедию любви: хотела выйти замуж за некоего С.Э., с которым она познакомилась на берегу моря в Нерви (смотрите фото в конце рецензии), но его жена не давала развода. С горя, юная девушка вышла замуж за Ивана Цветаева, человека в возрасте, совершенно ей чуждого: с таким отчаянием бросаются под поезд. Через много лет, в Коктебеле, на берегу моря, Марина встретит 17-летнего Сергея Эфрона,чья мать совсем недавно, повесилась, вслед за своим младшим сыном, покончившим с собой: грозная тень будущего Марины, повстречалась ей на берегу, а вовсе не её любовь. О браке с С.Э. Марина потом жалела. Та зловещая рифма узора с инициалами возлюбленного её матери, замкнулась, словно при лунном затмении. Интересно, родилась бы Марина… если бы её мать вышла замуж за любовь всей своей жизни с таинственным С.Э? Как его звали? Сергей… Саша? Быть может, Марина родилась бы.. мальчиком, с именем Саша. Эти фантомные боли мужского, иной судьбы, преследовали Марину до конца её жизни в её порывах дружбы и любви.

Но больше всего меня поразил один эпизод из воспоминаний, словно бы сошедший со страниц Эдгара По, или Борхеса: Марина и Ася, после смерти мамы, читали её тайный дневник. В дневнике был адрес дома, где жил таинственный С.Э. Вечером, Марина и Ася пошли к этому дому, на говорящей, тютчевской улице — Молчановка. Это была улица сна. Улица была, но дома — уже не было. Две сестрёнки стояли в пустоте мира, с полыхающими, срывающимися за плечами, августовскими звёздами. Стояли словно у края бездны, как в том самом стихе Марины: Прохожий, остановись! В этой бездне, не было мира, не было Марины и Аси… если бы их мать вышла замуж за этого человека. Мурашки по сердцу… Мурашки многоточий, на страницах дневника их мамы, где была странная запись: Мне 32 года. У меня муж и дети, но… И дальше была вырвана страница. Мужем. Марина и Ася, в тот вечер, словно бы стояли у такой вырванной страницы жизни, где оборвалась любовь и жизнь их милой мамы. В этом смысле любопытно кое что дополнить: читая дневники Марины Цветаевой, я нашёл в них… фактически вырванную страницу из дневника матери. Но весь трагизм её в том, что написала это Марина, о своей жизни, в том же самом возрасте, в котором сделала запись в дневнике и её мама:

Личная жизнь, т. е. жизнь моя в жизни (т. е. в днях и местах) не удалась. Это надо понять и принять. Думаю - 30-летний опыт (ибо не удалась сразу) достаточен. Причин несколько. Главная в том, что я - я. Вторая: ранняя встреча с человеком из прекрасных - прекраснейшим, долженствовавшая быть дружбой, а осуществившаяся в браке. (Попросту: слишком ранний брак с слишком молодым. 1933 г.) 

Поразила меня и ещё одна тайная рифма в воспоминаниях: апельсины. Заметила ли сама Ася эту рифму? Когда Марине было 3 г. она с мамой пошла в театр. В антракте, в райском райке, она держала в своих ручках, апельсин,  сосредоточено очищала пальчиками кожуру и бросала эти жёлтые лепестки счастья, как при гадании, в бархатную тьму, на головы людей. Много лет спустя, в 1909 г, когда Марине было 17 лет, она провожала Асю в Тарусу, и отдала ей на перроне поезда… апельсины. И потом ещё долгое время шла за поездом, и даже бежала. У Аси стало неспокойно на сердце… Вскоре, Марина предприняла попытку самоубийства в театре, на пьесе ростановского «Орлёнка». Револьвер дал осечку несколько раз… Как её пальчики в детстве, прижимая к груди апельсин, очищали и бросали в тьму, лепестки кожуры, так теперь, в доверчивой тьме театра, прижимая к груди револьвер, её рука словно бы бросала в тьму, лёгкую, как во сне, кожуру курка, кожуру холостых выстрелов. Может, некий тайный друг, или.. ангел, специально дал ей неисправный револьвер?

Однажды, близкая подруга, подарила мне боль, ранив в сердце, а чуть позже, у неё дома, в шкафчике, почти нарниевом, я наткнулся на семейный, старый пистолет. Поигрывая с ним в руке, я с улыбкой попросил его на вечер, без патронов, для фотографии. Грустно улыбнувшись, подруга дала мне пистолет, ласково сказав, чтобы я был осторожен. Это был ад. Зеркальный ад. Сначала, она меня ранила, а потом.. сама же, дала пистолет, спутав причину и следствие, как это часто бывает в аду и… ссорах. Смертельно раненый, с пистолетом в кармашке, у сердца, с украденными патронами (взял их в охапку, тайно, словно сошедший с ума, вор, забравшийся в комнату прекрасной женщины: пришёл за жизнью, встретил любовь, а украл — смерть). Сидел вечером в своём кресле, в полумраке, как Марина в театре: ну улице, были зажигались окна, словно в кресла садились ангелы: давали пьесу - самоубийство Арлекина: пистолет был нерабочий. Зазвонил телефон. Одна осечка, другая, третяя… Осечка звонков в пустоту. Сидел в кресле и грустно улыбался, а потом медленно взял телефон так, как берут пистолет, поднёс к своему правому виску и.. заплакал, услышав встревоженный голос подруги.

Но я что-то отвлёкся, грустно срифмовав эпизод из своей жизни и жизни Марины. Вспомнилось, как умирала мама Марины и Аси, грустно гладя их и говоря: Боже мой! каждый прохожий вас сможет увидеть, а я не увижу! Ах, каким лунным светом памяти, фантомной памяти, залиты страницы воспоминаний! И ты листаешь этот свет так, словно бы видишь страницы жизни Марины и Аси, бережным взглядом матери, которая уже не смогла всё это увидеть. Как же они нуждались в матери! Её незримая тень, была с ними всегда. Более того, её дочери, словно бы дописывали интимный дневник её бесприютной судьбы, любви: два её крыла, трагично и ярко трепетавших в сумерках жизни.

Вот две сестры стоят у вечерней двери дома Марины. Метёт, метёт снег, звёзды метут… Марина спрашивает у Аси: ты.. переступила порог, с Борисом? У тебя.. было? Робкое — да. И гордое одобрение Марины за младшую сестрёнку, которой всего 17 лет: молодец! И снова метёт, метёт по всей земле. Окна — в папоротниках и крыльях морозных узоров: фотография рая, и так нежно, крылато, путаются имена Асиного Бори, и Бориса Пастернака, с которым у Марины будет роман в письмах, но позже. (Ах, здесь просто изумительный водяной знак судьбы! В одной из своих статей я уже писал, что Марина, поразительно похожа на Мэри Шелли. И в этом смысле важен пейзаж имён, её окружавших: смазанный почерк эха времён. Первый муж 17-летней Аси — Борис Трухачёв, невероятно похож на Перси Шелли, который познакомился с Мэри, когда ей было 16: как и Асе, при встрече с Борей). Фамилия Трухачёв — фактически эхо фамилии Шелли: шелуха, труха (shell). В 1922 г. ровно через 100 лет после гибели Шелли, у Марины будет роман с Пастернаком, чьи инициалы — Б.П., зеркально повторяют инициалы Шелли: Перси Биши. Если честно, я начинаю уже сомневаться, кто больше похож на Мэри Шелли — Ася, или Марина? Если Ася.. то её воспоминания — очаровательный в своём прекрасном трагизме, Франкенштейн, ожившие тени и мгновения прошлого).

Как же нужна была Асе, поддержка её мамы! У детей.. будет ребёнок. Оставить или нет? В своё время, Марина подошла к этому вопросу, как поэт: убить в себе ребёнка? Фактически, недописать стих? Допишу, а там видно будет… Ася была тоже поэтом судьбы: она словно бы сошла со страниц Достоевского и Шарлотты Бронте: со страниц всех сестёр Бронте! В воспоминаниях, есть таинственная глава, мираж судьбы, рая… Быть может, ради этой главы и писались воспоминания? Эта глава похожа на веточку сирени, выглядывающую из-за белого забора таинственного сада. Этот сад — сон. Сон ангела, задремавшего в Эдеме и вскрикнувшего во сне: он открыл глаза и посмотрел в высокое звёздное небо, взором раненого князя Болконского. Что ему приснилось? Войны, революция, голод, Марина Цветаева, почти молитвенно поднимающаяся на стульчик и одевающая на седые волосы, словно венок из цветов… колечко, верёвки. Сон ангела трагично двоится, вскрикивая вместе с крыльями за его плечами. Ася ждала ребёнка и хотела назвать его — Ирочка. Родился мальчик… который потом, умер. В годы голода, в Москве, умерла дочка Марины — Ирочка: фактичечки, Ира умерла раньше своей смерти: тень Иры... Умер 1-й муж Аси, и второй её муж. Горе и тьма покрыли её судьбу, и вот, она едет на поезде в ад лагерей…

Искры в ночи шелестят за окном, словно обгоревшие ветви сирени. Но вот, ангел, открыв синеву глаз, замер на миг. Цветок яблоневого дерева над ним, невесомо и светло вздохнув на лету, упал на его грудь. Он снова закрывает глаза и ему снится — рай. 17-летняя девушка, сама бесприютная судьба, «оставленная» своим любимым с ребёнком от него, под сердцем, едет в Венецию (нужна ли она ему, или нет?). Сердце, как веточка сирени, прижата тишиной и светом дня, к окну, за которым проносится не Италия, а сразу — рай, но девушка пока ещё этого не знает.

Поезд останавливается в раю. Мир нежно замер, покачнулся лазурью, и снова зацвёл в движении. Вошёл.. ангел: Луиджи Леви. Что случилось в том купе, с двумя (тремя!) сердцами, невесомо несущихся над землёй? Любовь. Таинственный незнакомец, звал девушку к себе, в рай (недалеко от этих мест утонул Шелли). Клялся в вечной любви, и сердце девушки было с ним, а тело, одинокое, бесприютное, боялось сказать ему, что у неё под сердцем, ребёнок, и она вот-вот выйдет за того, кто её не любит, не понимает. Боже мой! Марина, переписывалась с Борисом Пастернаком, словно с неведомым ангелом, (томясь по встрече с ним: дай мне руки, на весь Тот свет: здесь мои, обе — заняты!), написала удивительную поэму: Попытка комнаты. Ах, кто бы знал, что в этой «гостинице душ» — перелётный поезд, мчится!, — окажется не Марина, но Ася, со своим ангелом? Что было бы, если бы Ася доверилась сердцу и уехала с таинственным незнакомцем? Он обещал её ждать, прощаясь с ней на перроне. Кажется.. он ждёт и по сей день. Если любит, то и ребёнка от другого полюбит: в нём течёт милая кровь той, кого он любит! Это так просто…

Кажется, что если бы Ася уехала с ним, то… Ангел в Эдеме, проснулся бы счастливым, и не вскрикнул во сне. Ему не приснились бы сумерки жизни, войны, революции: не было бы смерти Марины! А что было бы? Марина, Ирочка, Мур и Ариадна, едут на поезде в солнечную Италию, к Асе и её мужу, детям. За окном проносятся райские пейзажи, таинственный сад с белым забором и веткой сирени, так сладостно близкой к окну. Ирочка, девочка 9 лет, приложила ладошку к окну: Мама, мамочка! Ты только посмотри на эту сирень! Как в твоём стихе, — Ангел, уснувший в цветах! Мама! там, за белым забором, рай?

• Рай, солнышко моё. Хочешь апельсин?