Le démon du bien

Я три раза жил с женщинами. Со всеми тремя я быстро порвал. Это происходит почти автоматически, как с другом, которому одолжил деньги. Кроме того, для меня невыносимо ощущение, что ты на привязи. Уехать за границу, в дальнюю экспедицию, скрыться в монастырь — все это, может быть, и не нужно мне. Необходимо лишь чувство возможности, отсутствия препятствий. Закрепление на каком-то месте просто убийственно. Во мне есть только одно постоянство — это мое творчество. Для меня в тысячу раз лучше побочный ребенок, чем законный, любовница, чем жена, потому что я бешусь от этой законности и принудительности отношений.

— Однако мириады и мириады людей, с тех пор как существует мир, находили для себя утешение в женщине. И вы не можете ничего возразить на это.

— Я могу возразить, потому что отрицаю это своими действиями. У каждого своя судьба, и моя совсем иная. Я всегда по-братски сочувствовал тому самому Сисаре, о котором рассказывается в Четвертой Книге Судей. Этот военачальник Сынов Зла, преследуемый иудеями, спрятался у Иаили, дочери дружественного ему царя, которая сказала ему: «Войди ко мне, господин, и не бойся ничего». И он, совсем изнуренный, вошел и лег, она же накрыла его плащом. Снедаемый жаждой, он попросил немного воды. В Библии так и сказано: «немного воды», и, когда я думаю об этой столь скромной просьбе, у меня наворачивается слеза, никому не видимая лишь потому, что она внутри во мне. Сисара засыпает, а Иаиль берет кол от шатра и молоток и пронзает ему голову от виска до виска. Сисара — это родная душа, жертва ненависти и жажды. Меня ждет такая же судьба, если я захочу утешиться у какой-нибудь женщины. Она растолчет мне голову, ведь женщины всегда ненавидят ум мужчины. Жена Толстого написала о нем: «Я не переношу его, он не страдает, а только пишет». Это столь характерно для женского начала и столь глубоко в обоих этих смыслах, что она заслужила быть в какой-нибудь Книге Святых. Католические богословы, во всяком случае янсенисты, говорят, что Сисара — это один из образов Дьявола. Может быть, и так, если учесть его жажду, хоть я сомневаюсь, что Дьявол — воплощение разума — может довериться женщине.

— Но все-таки вы не могли не признать, что в болезнях вам нужна помощь. И, когда придет старость с ее немощами, вы захотите для себя жену, которая ставила бы вам припарки.

— Надеюсь, вы говорите это, не подумав, как попугайчик. Да, вот уж действительно блестящая победа для женщины, когда дряхлость призывает ее на помощь! Из той же оперы, как и победа Церкви у постели умирающего. Да, быть может, в старости и немощах я женюсь. А потом? Тут уж не до того, чтобы сливались тела и души и вся эта прочая дребедень, а всего лишь почетное вознаграждение для преданной сиделки. И этим ничто в моих понятиях о браке не опровергается.

— Если бы я вздумал говорить с вами повычурнее, то сказал бы: моя жена — жизнь, а рождаемые ею для меня дети — мои книги. В этом же духе Баррес как-то сказал о Наполеоне: «Победы — это его дочери». И, благодарение небесам, у Наполеона не было другой семьи! Наконец, еще одна причина, почему у меня никогда не будет сына (о дочери и говорить нечего — я просто повесился бы). По моему убеждению, в нынешнем мире невозможно воспитать сына таким, каким хочешь его видеть. Рано или поздно, но наш позорный век все равно сказался бы на нем. И что бы я делал с сыном, который вызывает во мне презрение? Возненавидел бы его лютой ненавистью. И, кто знает, может быть, дошел бы даже до желания уничтожить его. Поэтому-то я и не хочу идти на столь большой риск.