Speaking from Among the Bones

Однажды я сказала Фели, что благодаря кислороду дышать свежим воздухом — все равно что дышать Богом, но она ударила меня по лицу и заявила, что я святотатствую.

Даже если духи мертвых могут убивать, сомневаюсь, что они в состоянии натянуть противогаз на лицо жертвы.

Единственной деталью, которую я упустила, был деревянный сундук, склонившимся над которым я застала мистера Гаскинса.
В конце концов, должна же я позволить бедняге хоть что-то обнаружить самостоятельно.

Я в точности знала по своим собственным химическим исследованиям о процессе, происходящем, когда человеческое тело после смерти переваривает само себя, и мистер Колликут далеко зашел по этому пути.

Обычно тот, кто позволил себе сказать мне что-то подобное в лицо, занял бы верхнюю строчку в моем списке жертв стрихнина. Пара кристаллов в тарелку с обедом — вероятно, смешанных с горчицей на сэндвиче, которая ловко скроет и вкус, и текстуру…

Дом это или ящик в шкафу — получаешь глубокое примитивное удовольствие от копания в чужой собственности.

Никогда не знаешь, кто может услышать тебя в темноте.

Может быть, в конце концов, печаль — это личная вещь? Закрытая емкость? Что-то вроде ведра воды, которое можно нести только на плечах одного человека?

— История — словно кухонная раковина, — ответил Адам. — События идут кругами, до тех пор, пока, рано или поздно, не уходят в трубу. О многом забывают. Многое путают. Многое скрывают. Иногда дело просто в небрежности.

В наши дни прошлое — это роскошь, которую никто не может себе позволить. Ни у кого нет на это времени.

Почему, подумала я, произнося эти слова, проще всего лгать там, где в деле замешаны чувства?

Самое лучшее средство для успокоения разочарованного ума — это кислород. Пара глубоких вдохов старого доброго O возрождает в теле каждую клетку.

Люди часто не думают. Читают истории в газетах и делают поспешные выводы. Факты зачастую лежат в противоположном направлении от допущений.

— Иногда, — произнес он, — искусственная семейная жизнь — лучшее, что можно сделать.

Человеческое воображение способно на все, когда ему позволяют самостоятельно заполнить пробелы.

Постепенно я училась тому, что лучший разговор заключается в спокойствии и умении слушать, а если и отвечать, то только односложными словами.

Я поступила так, как сделала бы любая разумная девочка в моих обстоятельствах: драпанула.

Вопросы есть?

Дорогой отец! Даже в самые трогательные моменты он говорит словно на параде. Как же я его люблю.

— Нет, сэр, — сказала я, как будто сапер, которому велено взорвать вражеские ряды. — Вопросов нет.

"...Однако через некоторое время разум возвращался в мою бурлящую голову, и я понимала, до чего же мы с ним похожи и что именно этим отец больше всего меня и злил, тем, что вел себя точно так же, как и я."

Такое ощущение, будто он приговорен к жизни.