Дом с привидениями
Если бы дом был женщиной, где бы у него была душа? Где-нибудь в таинственном месте, вдали от сутолоки случайных и даже близких, людей.. на верхнем этаже, за вечно закрытой дверью, к которой в ночи подойдёт, разве что, кошка-лунатик и лапкой, робко, поскребётся. Иногда, из-за этой двери, слышится не то грустный шёпот, не то плачь и даже — прибой океана. Как бы выглядел дом, если бы он был… убийцей? Прелестный домик с зелёной лужайкой на берегу моря, с приветливой синевой окон и пролетающими над крышей, тёмными крестиками птиц. Они летят так мучительно-медленно, что кажется, мы видим кадр из второй Мировой: вот сейчас, сейчас самолёты качнутся, на пунктирных стебельках сброшенных бомб, как на детском рисунке. Ангелы перелётные… наказали убийцу. А как же невинная душа его? Частичка невинной души сохранятся у всех, даже у самых жестоких убийц и прячется она где-то далеко-далеко, подобно перепуганному ребёнку, спрятавшегося в ночи под кроватью, потому что в дом забрались убийцы… нет, просто в дом вошёл безумный мир, и убил маму и папу. Может, это ещё и образ… бога, которого никто не видит и не верит в него? Установить контакт с этой перепуганной, как ребёнок, частичкой невинной души в убийце, не менее таинственно, важно, чем установить контакт с жизнью на далёкой звезде. По сути, между душой женщины, перепуганной, как ребёнок, частичкой в душе убийцы и жизнью на далёкой звезде, есть тайная связь. Итак, в старом и мрачном доме, куда съехались члены семьи к умирающему отцу, на верхнем этаже есть странная комната, вечно закрытая, до безумия тихая, такая тихая, словно она заросла изморозью тишины межзвёздных пространств.
Представьте себя на месте одного из героев пьесы: сын умирающего отца — Вернер, робкий и несчастный, словно колеблющийся и мыслящий тростник Паскаля, с вечным чувством вины перед отцом, чьё прошлое связано с нацистскими преступлениями. Его прелестная сестра-бунтарка: Ленни. Жена Вернера, актриса — Иоганна: волевая, очаровательная женщина. И вот вам говорят: один из вас — убийца. На кого вы подумаете? Себя выведите из подозрения? В жизни так всё связано, что мы порой даже не знаем, что могли стать причиной трагедии или смерти неизвестного для нас человека. Рассмотрим ближе эту странную пару: Иоганну и Вернера? Она похожа на вечную, бесприютную пару, бредущую по векам, как Санчо Панса и Дон Кихот, душа и тело: напоминает героев фильма Бергмана — Стыд. Пьеса — как подсмотренный чужой сон о муках вины и невозможности сказать: люблю. И вот ты словно проснулся в этом чужом сне и кровно связан с ним.
Представьте. Вы живёте обычной жизнью, ходите в кафе с друзьями, в кино… на утро у вас чудесные планы. Вы ложитесь спать и… просыпаетесь от голубой, рассветной дрожи окон, от рвущихся бомб, и ослепительно стёртого, за окном, словно на детском рисунке, высокого дома, где жили ваши друзья. В ужасе поворачиваете голову на постели — рядом лежит ваш муж, которого вы видите в первый раз в жизни. Он напуган и плачет. Он не может двигаться. Он — инвалид. От всего этого душного бреда, хочется плакать… Вскакиваете с постели, накидываете бежевый халатик на голое тело, бежите к двери.. спасение так близко: прочь, прочь из этого кошмара! И вдруг, вы грустно замираете, не можете пошевелиться, как в дурном сне: оборачиваетесь на плачущего и грустного инвалида, мужа: боже! кто это? Он даже не в вашем вкусе! Вихрастая причёска и борода как у Миклухо-Маклая и смешные, нелепые уши! Его тоже нужно зачем-то спасать! Но его словно нарочно выдумали и положили к вам в постель, для курсивности кошмара, и он, несчастный, лежал с вами, пока вы спали, и видел как бомбы рвались вдалеке, стирая дома, и тихо плакал, не решаясь вас разбудить, потому как ему стыдно: он знает, что он лишь.. нарочно выдуман, причём не Сартром, которого он очень любит, а неким Лаоновым, которого он даже не знает, но чувствует, что он где-то рядом, в сумерках бреда.
Итак, вы ранены. Из последних сил, тащите по полу, своего мужа, которого видите в первый раз: у него нет ног, но он даже не ранен, в отличие от неё, разве что.. жизнью. Вы у двери, синева хлынула в дом… спасение рядом, и вдруг, мужской, робкий, раненый голос с пола: родная… там, наверху… наш ребёнок. Его тоже нужно спасти! Прости меня, и за инвалидность мою и за робость и за этот безумный мир! Вы выпрямляетесь и издаёте стон, закрывая лицо. Слёзы блестят в просвете пальцев. Уже нет сил, но нужно бежать наверх, к младенцу своему… которого вы даже не видели. Из последних сил, подымаетесь на 2 этаж: там слышен одинокий крик ребёнка. Я выхожу из сумрака… Мужчина без ног, со смешными ушами, сперва пугается незнакомцу, словно призраку, а потом,, грустно улыбаясь, говорит: вы… Лаонов? Зачем вы так жестоко со мной и этой несчастной женщиной? Вам не стыдно? И зачем вы так с читателями? Они подумают, что это и есть.. сюжет пьесы. Пожалуйста, возвращайтесь к Сартру, иначе я сойду с ума!
- А вы интересный приём придумали. С любопытством послушал ваш разговор..
- Простите, вы кто? ( испуганный, обернувшийся голос инвалида на полу, смотрящего на сидящего в углу комнаты, на стуле, мужчину в очках).
- Я… Сартр.
- Лаонов! Вы идиот! Я сейчас точно сойду с ума! Прекратите сейчас же!
- Всё под контролем. Посмотрите: за окнами всё замерло. Птицы остановились в синеве, взрывы бомб на земле, в сумерках, похожи на зажжённые фонари. Вот, под одним из этих фонарей, стоит девушка, чудесно освещённая. Она ждёт кого-то на свидании. Месье Сартр, можно у вас кое о чём спросить?
- Можно. Но как-то странно всё это, не находите? Я не верю в бога и загробную жизнь, вы не верите…. и вот мы беседуем, после моей смерти. Надеюсь, не о боге? Кстати, почему на мне этот бежевый пиджак? Никогда его не любил: я в нём был.. когда расстался с Симоной.
- Боже, я сейчас точно сойду с ума! (в сумерках слышатся глухие, лёгкие удары затылка об пол).
- Всё хорошо, потерпите, мужчина. Месье Сартр, эта пьеса для вас, особенная, правда? Она ведь не совсем о бывшем нацисте, его семье и мученике-сыне, вернувшегося с войны с некой тайной и болью. Он потом пропал… У Фолкнера есть странный роман: в окопах 1 мировой войны, под взрывы снарядов, свершилось второе Пришествие Христа; вместо 12 апостолов были простые солдаты, с той и другой стороны, не желавших более участвовать в безумии братоубийственной войны…
- Ближе к делу. Мне кажется, птицы за окном начинают оживать в воздухе. Лицо девушки у «фонаря» стало грустным…
- Ваша пьеса о Христе, вернувшегося с войны и сошедшего с ума от человеческой боли? Это продолжение последнего сна Раскольникова о конце света и таинственных Трихинах, вселявшихся в людей?
- Это пьеса о том, что человек обречён на свободу, на душу и… бога, даже если его нет. Обречён на высший спор со своей душой, чтобы остаться человеком, по той простой причине, что в нашем безумном мире, Человек — не есть нечто безусловное, как и бог, душа, красота. Если не оберегать в себе человечность, или в мире… то они срастутся с пейзажем бесчеловечности мира, его безумия: человечность зарастёт тернием тишины и уже нельзя будет отличить траву и зверя, от человека: человечность, как в страшном, пророческом сне Кафки, который почему-то не поняли, однажды утром проснётся чем-то, что уже не будет человеком. Мне что-то не по себе, простите. Всё как в тумане… смотрите, через эту стену, как при проявке фотографии, что-то начинает светло проступать: вечерний фонарь, снег, женщина ждёт кого-то в белом пальто до колен.. тёмное окно и столик, светлые обои с голубоватыми цветами, книжная полочка над столиком: Андрей Платонов, Цветаева, Достоевский: Братья Карамазовы. Русские буквы.. Это Россия?
- Да. Это моя комната. А что, относительно вас в пьесе?
- В каком смысле?
- Вы хоть и атеист, но у вас и раньше проскальзывал в пьесах тайный диалог с богом, правда, богоборческий.. напоминающий отношения Кафки с отцом. А эта ваша последняя пьеса.. здесь ваш диалог вышел на новый уровень: здесь и блудный сын и блудный.. отец, и Каин с Авелем… но адском фотографическом негативе, как и всё в пьесе: Каин — стал жертвой и убийцей одновременно. Всё смешалось.. как перед концом света, словно конец света начался в маленьком уютном доме. Светятся окно в ночи, летят самолёты, девушка целуется с кем-то в парке, ребёнок спит в своей кроватке где-то далеко-далеко, и не знает никто, что уже начался конец света… за закрытыми дверями этого дома. За страницами вашей пьесы.. Вы читали драматургию Байрона?
- Намекаете на его пьесу, Марино Фальеро? Тонко. Продолжайте.
- В этой пьесе, Венецианский Дож, в пору своего могущества, устав от безумия власти, устроил тайный заговор… против себя, для свержения себя же.
- Да, в пьесе я хотел подчеркнуть богоборчество… бога, в той же мере, в какой человек без бога, борется на земле с самим собой и отрицает себя. Боже! Что я говорю… Лаонов, вы похожи на чёрта из той самой главы в Карамазовых, в комнате Ивана.
- Не потому ли вы дали имя Иоанна, женщине в этой пьесе, тайно посещающей закрытую комнату, для кого бог и чёрт — стали чем-то мучительно тождественным, ибо все в этом доме, живут в аду, без любви? Но там и чудный мотив Превращения Кафки: сестра, посещающая своего замученного брата, превратившегося бог знает во что…
- В бога? В чёрта? Про Кафку вы хорошо подметили. А вы заметили в пьесе экзистенциальное осмысление предания о принесении Исааком, своего сына, в жертву богу? Вы только представьте.. а если бы сын случайно умер, сорвался со скалы, когда он поднимался с ним на вершину? Кого бы отец принёс в жертву? Быть может…
- Месье Сартр, простите, но вы — бредите. Я о другом. В пьесе не столько бунт бога против себя, и человека, против какой-то тоталитарной человечности, сколько, бунт… вас, вашего атеизма, против себя же. Вы ведь помните, что в конце жизни, утратив любимую женщину и зрение… словно бы прозрели как-то иначе, поверив в иное Слово и любовь, которой пронизана вся вселенная. Пусть вы и оговорились, что это не совсем тот бог, в которого многие верят…
- Месье Лаонов. Я сейчас в вас брошу вот эту чернильницу. Может, вы мне приписываете трагедию вашего поиска бога в мире, где умер бог? Вы мне напоминаете моего друга, Альбера Камю, о котором Франсуа Мориак сказал: душа, по природе, христианская. Помните слова Достоевского? — Если бы мне доказали, что Христос вне истины, и это действительно было бы так, я бы предпочёл остаться с Христом, чем с истиной. В пьесе, я лишь развил эту мысль до предела: да, истина существует, и её трагедия, быть может в её сумасшествии, словно она узрела когда-то нечто ужасное, и теперь у неё словно раздвоение личности, её трудно найти, как и бога.. потому что она… вся грязная, как потерявшийся и одичавший ребёнок, забилась куда-то в угол существования и плачет, вздрагивая от каждого шороха, закрыв лицо руками. С такой истиной, как в этом безумном мире, жить нельзя. Её нужно или усыпить, чтобы не мучилась, либо… пойти ей навстречу, измызганной, инвалидной. Но жить ею, нельзя, не сойдя с ума и ли не пустив себе пулю в лоб. Кто счастливо живёт истинами мира, мало чем отличающихся от законов тоталитарных государств, тот либо подлец, либо идиот. Следовательно…
- Остаётся, Христос?
- Не совсем. Любовь и слово. Если любишь всем сердцем, если боль других — твоя боль, а красота звёзд, что была до тебя и будет после, отзывается в тебе чем-то родным, значит, душе есть куда опереться и уйти от безумия мира, а куда.. так ли это важно? Я не осуждаю Франца, за его выбор: в его несчастном разуме, стёрлись границы между богом, виной мира и... своей виной. Смиритесь, месье Лаонов. Бог давно уже уподобился тому, кого он создал. Представьте такую картину: стоит человек перед зеркалом, улыбается и с кем-то говорит. Вот он сделал шаг в сторону, а отражение… осталось на месте и закрыло руками лицо, и заплакало. Спустя время, человек возвращается к зеркалу. Ночь, улица за окном, в фонарях. Стоит перед зеркалом в изумлении: он не отражается в нём. Вот он поднимает руку — веточка клёна качнулась. Попытка грустной улыбки — звезда сверкнула в небе. Человек закрывает ладонями лицо и плачет, опускаясь на колени. В зеркале отражаются тлеющие руины города, мира. На руинах, под обгоревшим деревом, лежит тлеющая картина Рафаэля — Мадонна с младенцем, и бессмысленно, грустно смотрит в высокое, тёмное небо, в какое смотрел когда-то раненый князь Болконский, но днём.
- Так эта пьеса, о тоске по истине и богу в нашем мире, об их невозможности? Если бога нет, то всё позволено, писал Достоевский, но томление по богу есть и в дрожащей на ветру былинке и в заключённом в концлагере, забывшего в своём отчаянии про бога и человечность, опустившегося из последних сил к озябшей былинке, гладя её со слезами на глазах, спасая её от ветра и ног фашистов… Франц изумлялся, почему у людей в концлагере возле его дома, такие потухшие глаза, не верящие ни во что, подчиняющиеся всему… даже бреду, который полыхает вокруг. Он говорил, что таких глаз у него не будет никогда. Смешной… Мы быстро привыкаем к бреду мира, как-то исподтишка подчиняясь ему. Однажды, после революции и морока, полыхающего в России, Марина Цветаева взяла к себе из деревни, ребёнка одной знакомой крестьянки, на выходные, что бы он посмотрел Москву. Она его подкармливала.. Пошли в Зоопарк. Но ребёнка из деревни, не видевшего мир, изумили не звери в клетках, это как-то безумно, но привычно почти, а.. деревья, обнесённые железной оградой, как в концлагере.
- Хороший пример. Это безумие я и пытался показать в пьесе. В мире, где нет бога, человек обречён занять его место: так появились войны и слепая злоба, жажда власти.. и не важно, над другой страной или над сердцем ближнего. Всё дозволено, если человек не несёт ответственности за происходящее безумие в мире, превращаясь либо в жестокую и пошлую карикатуру на бога (как вы заметили, в пьесе, отец, болен раком горла, потому что курил много сигар — символика дыма от печей концлагерей и бездействия), либо… в карикатуру на эту карикатуру, равнодушно наблюдая за трагедией мира, бунтуя для очистки совести.. но на самом деле участвуя в этом бреде ещё больше.
- Похоже на синестетический, нравственный сдвиг: вина убийц, подлецов, мира — это и наша вина, нашего молчания. Мы виновны… даже если не виновны. Бог есть… даже если его нет. Я прав, месье Сартр? Безумие какое-то… Знаете, что меня поразило в пьесе? Ваше пророчество.. Я встречал подобное, лишь в поэме Перси Шелли — Лаон и Цитна, где смутно промелькнул образ женщины-Христа. Скажите.. когда отец, в пьесе, гладил мягкие волосы своей очаровательной дочки, бунтарки, атеистки…. он ведь знал, что ей уготованы.. крестные муки? Пьеса — это ведь ваши «Карамазовы»? В ней ведь есть всё, включая отца самодура, есть и тема «Стены», но ещё более трагичная, чем в вашем рассказе: не только человек прижат к стене, за которой нет ни мира, ни человечности, ни бога… но и с той стороны, кто-то.. что-то, прижато к стене, и два ранимых существования чувствуют друг друга, свою обречённость в этом мире. Есть в пьесе тема закрытых дверей, тошноты… но уже не человека — самого мира: боже! До чего же нужно было довести мир, чтобы его тошнило от человека и самого себя, словно бы заражённого «человечностью», как смертельной болезнью… Месье Сарта, а вы экзистенциально и жутко обыграли мотив христианского воскрешения в мире.. где умер бог, где что-о мерзкое и трусливое в человеке, сначала убило бога, затем, человечность, и… со сладострастной улыбкой, приставило тёмный холодок дула к своему виску. А хороший сюжетец мог быть для вашей новой пьесы: человек берёт в заложники.. младенца-Христа, прижимая тельце к свой груди и к нему — пистолет: убьёт бога, значит, убьёт и себя. Убьёт себя — убьёт и бога. Мне иногда кажется.. что в нашем безумном мире, всё именно так, но этого почему-то не замечают, да ещё подначивают безумца: спусти курок… нам скучно, пусто, спусти…
- Лаонов, вы точно… атеист? Не находите, что это несколько безумно: два атеиста, один из которых умер, разговаривают в полуразрушенном от бомб, доме, о боге?
- Чтобы иметь возможность поговорить с вами, разве так уж плохо, ради этого поверить в то, что бессмертие возможно? Оно не для нас, но как на курорт съездить в бессмертие и ангелам, это безумно и мило. Разве в строчках Данте, Достоевского, в мучительно-прекрасных страницах вашей пьесы, в картине Рафаэля, вон в той звезде в созвездии Ориона или в девочке в Блокадном Ленинграде, истощённой и бледной, но стремящейся к невозможному, таинственному.. в библиотеке полуразрушенной, спрашивающей томик Ромео и Джульетты, — не бог? Вопрос в названии? Слова, слова, слова..
- Вы снова ушли в сторону. Хотя… Крабы, которыми бредил Франц… кого-то он мне напоминают, что-то из Достоевского. Если человек выберет идеалом, не картину Рафаэля с Мадонной и младенцем, не красоту страниц Достоевского… а нечто низменное, сиуминутное, полезненькое, то бог в нём умрёт окончательно и он вместе с богом, обратившись в крабов… или во что-то другое. А славно вы подметили образы Карамазовых в пьесе. Помню, когда я читал впервые Карамазовых в летнем домике подруги недалеко от Парижа, я задумался… а что, если бы у братьев была сестра? Какой она была бы? Ах.. чудесная и странная женщина. Симона… Кстати, как вам разговор Великого Инквизитора и Христа в пьесе?
- А она там был? Постойте.. это когда разговаривали отец с сыном?
- Да. Мир без бога стал столь безумным, (хм.. я, кажется, начинаю понимать Камю, который говорил, что мир с богом — безумен, но без бога — невозможен. Отдельно взятый человек, возможен без бога, но мир.. без того порыва к звёздам, истине, бога… — нет.), что этот разговор повторился уже не в Испании 16 века, когда сжигали еретиков, а когда детей и женщин сжигали в концлагерях, и отец просто.. говорил со своим сыном. Понимаете весь трагизм тесноты мира без бога? Сын, ужаснувшийся делам отца, помогавшего фашистам; сын, надевший на себя мундир… фашиста, инквизитора, распяв себя уже не на кресте, а на свастике, уйдя от отца в далёкую Россию, взяв грехи отца и мира — на себя и.. сойдя с ума.
- А разве можно не сойти с ума в этом мире? Можно скрыть от себя и мира, свою боль, человечность, любовь… томление по богу, истине, загнав из в концлагеря своей совести. В этом мире, как и в пьесе, всё словно бы вывернуто наизнанку: кто нормален, счастлив, тот на самом деле безумен и не видит всего ужаса мира. А безумные.. как раз и нормальны: они взглянули в лицо безумию мира. Проигравший, получает всё, не так ли? Кажется, так перевели название пьесы, в Англии? Напоминает новозаветное: и последние, станут первыми…
- Когда я читал пьесу, мне на миг показалось, что мира не стало за окном. Во всём мире, был дом, и на крыше его, танцевали мужчина и женщина, которые видели друг в друге, бог знает что: на карнизе крыши, танцевали дождь и луна. Их упрятали когда-то в комнату на чердаке, потому что они — прекрасны, ненормальны… потому что они — влюблены. Каждый из нас, затворник Альтоны. Каждый из нас лжёт себе о мире и чувствах своих, как сестра Франца лгала запетому в комнате 13 лет, лгала из любви к нему, что Германия разрушена после войны и победители глумятся над ней…
- Кстати, в 19 веке, в одном австрийском городке, или чешском, не помню, разыгралась похожая экзистенциальная трагедия: одного историка, обвинённого в убийстве, которого он не совершал, посадили в тюрьму, лишив его свободы и мира. Несчастный… в тюрьме он сошёл с ума и решил отомстить людям, лишив их.. прошлого. Он написал книгу, в которой доказывал, что никакого прошлого не существует: не было прекрасной Эллады, Платона и Елены. Не было распятия Христа, не было и нет эпохи Возрождения, картин Рафаэля... История началась всего несколько лет назад, и все опасаются обернуться в прошлое, бояться сильно что-то вспомнить, боятся жить душой…
- Лаонов, вы выдумали этого странного историка, признайтесь? Чудная тема для пьесы..
- Надеюсь, не выдумал. В своей пьесе, вы удивительно подметили этот инфернальный мазохизм души: наслаждение отрицанием бога, мира, человека, истины, любви.. в итоге, человек зацикливается на какой-то мрачной мастурбации чувства вины и души, в которую толком не верит. Месье Сартр, вы хоть понимаете, что вы написали? Если бы Микеланджело, Леонардо и Рафаэля заперли в одной комнате на долгие годы, чтобы мир не видел божественной красоты их картин (вслед за отрицанием бога, последует крестной муке и божественная красота мира, ведь так? И сжигание книг в Германии, это лишь символ, начало..).
- И что же было бы с ними? Сошли бы с ума?
- Не совсем. Когда открыли бы дверь, то апокалиптический свет невыносимой красоты хлынул бы на отворившего, и голубые цветы, таинственно проросли бы у двери, возле ног открывшего. Человек упал бы на колени, в благоговении и скорби, ибо увидел на стене — чудовищной красоты, фреску, и лежащих под ней, в обнимку, три мёртвых тела.
- И что же это была бы за фреска?
- На втором этаже дома, где мы с вами сейчас разговариваем, у двери детской, замерла женщина, коснувшись ручки. Бомба замерла в метре от крыши… Вы же не просто так обмолвились, месье Сартр, что в доме Альтоны, 32 двери? 33-я — заперта. Долго. Года. И никто не знает, кто там. 33 — это ведь возраст Христа?
- Продолжайте.
- Фреска такая: времени больше не стало. Сбылся сон Кафки, только с той мрачной разницей, что человечество, отринув бога и человечность, не вынесло своего чудовищного отражения в ликах мира, и, осознав свою вину и боль за произошедшее в мире… однажды утром проснулось — Христом, на кресте. И пауки… по всему миру, разбежавшиеся пауки из сна Свидригайлова, про тот свет. Итак, дом, на окраине мира и ночи. Каждая комната — вход в тот или иной век: 16, 19, 20, 21, 33… похоже на номер странного телефона: наберёшь, и дозвонишься чёрт знает куда: в ад или рай. Двери хлопают в сумраке, дышат. По коридору идёт грустная женщина в белом платье. За ней, словно верная собака, у её ног семенит безмолвие. Остановилась у двери: за ней слышатся стоны, мужские и женские: что-то байроническое.. брат и сестра занимаются сексом: таинство причастия в аду. Желание вобрать в себя, запретную плоть, став на миг его частью. Это страшная комната, где мужчину посещают любовь и смерть: кто из них сильнее? Та, кто любит человека таким, каков он есть? Даже если он… безумен? А можем ли мы любить мир… каков он есть? С богом, безумием его, красотой и болью?
Женщина идёт дальше: касается рукой двери. Лицо опущено. Сердце на кончике пальцев. Слышится из-за двери: целься! Пли!! Слышатся выстрелы. Кто-то падает за дверью. Ладонь женщины кровоточит… Безмолвие, словно собачонка, встала на задние лапки и скребётся в следующую дверь: за ней Маленький принц Экзюпери. Он вырос. Щетина на лице. В глазах — безумный, грустный блеск. Посередине комнаты — тёмная могилка родителей и Лисёнка, из которой растёт одинокая, красная роза.
Наконец, женщина подходит к двери, не открывавшейся много лет. Кажется, что эта дверь не открывалась века. Более того, за этой дверью — склеп, где погребён Христос. Он не воскрес. Он спит в своей смертной колыбели, уже века. Может, за дверью мир давно уже кончился? Женщина приникает к двери лицом, грудь и ладонями: прислушивается. Странно. Кажется, за дверью такая неземная тишина, словно полыхают звёздные пространства космоса. Страшно открыть эту дверь. Готовы ли мы принять то, что за ней? Слёзы блестят на глазах женщины... Готовы ли мы к свободе, истине, любви? А что, если истина, ангелы, боятся нас, людей, словно призраков, поселившихся на давным давно разрушенной и заросшей тернием звёзд, Земле? Двери открыты. Все двери мира, словно двери тюрьмы, открыты уже давно. Но мы боимся чего-то. Не выходим на свет, не живём красотой и любовью, наслаждаясь болью своего заточения. Стук с той стороны двери… странный, как азбука Морзе, словно сигнал с далёкой звезды…
- Значит, за этой двери находится не бог, а мы? Мы все, узники Альтоны? И каждый из нас по своему виновен... А кто же эта таинственная женщина, шедшая по коридору и вошедшая в комнату? Смерть? Или… любовь. Она не нужна этому миру.
- Месье Сартр. Свет в окнах уже невыносимо ярок… Просто хотел сказать, что я вас люблю. Вы сейчас исчезните. Этот замученный, несчастный мужчина на полу, уйдёт вместе с вами. А я? Я ведь… останусь здесь, в этом пустом и мрачном доме?
- Должен же кто-то ухаживать за любовью. У вас это хорошо получится, поверьте.
36 понравилось
