О русском мистицизме, любви и космической программе Достоевского.
Продолжаю мою традицию на ЛЛ в день памяти великого русского писателя Андрея Платонова - чей гений для многих словно бы пропал без вести из поля мировой литературы, - публиковать рецензии на его произведения.
Есть произведения гениев для человечества, Родины, эпохи... а есть - для близкого круга друзей; для тех, кто не будет искать в нём нечто великого или сравнивать его с великими произведениями, но в уютном полусумраке комнаты, просто расцветёт тихий голос полевого цветка, и к нему протянутся руки друзей. Эта маленькая пьеса Платонова, написанная в спешке в эвакуации в 1942 г. в патриотичной, почти лубочной стилистике старых русских сказок, ( попытка Платонова вернуться из литературной ссылки, впрочем, безрезультатная: опубликована пьеса впервые только через 27 лет),обязательна для всех друзей Платонова: бережно читая её, они поймут чуточку больше, не требуя ничего взамен.
Как и простенькие, на первый взгляд даже "проходные" стихи Пушкина, эта пьеса таит в себе золотую пыль Платоновского волшебства, гений бессознательного, и даже недостающий элемент платоновской метафизической эстетики "вечного возвращения", но об этом я скажу в самом конце. Помните, как персонаж Набокова в "Даре" писал о том, что больше всего ему полюбился в "Братьях Карамазовых" влажный, лунный след от стакана на деревянном столике в саду, где Алёша беседовал с Дмитрием? И не так уж важно, что такого следа в романе Достоевского - нет: он остался где-то в черновиках его мыслей и на страничке - похожей на деревянный столик, - проказника Набокова.
Вот так и в этой пьесе почему-то запоминается "полный, склонившийся круг подсолнечника за окном" матери-старушки, дожидающейся с войны своего сына. Этот подсолнух - образ заходящего солнца, и образ склонившегося, словно бы потемневшего от горя, лица матери: в её душе ещё жив её сын, память её тепло и нежно им полна. Начинается пьеса узнаваемыми платоновскими мрачноватыми словами: "внутренность крестьянской избы". Эта анатомическая подробность вещности, трагически вводит читателя в душу и мысли матери в доме: вещи, незримо отражают её сокровенные мысли ( хочется надеяться, что постановщики пьесы подметят эту тонкую деталь). Вроде бы старушка просто метёт веником в уголке, но делает она это так однообразно, словно её здесь нет: здесь лишь её тело... веник двигается однообразно, сомнамбулически, почти в холостую, ибо - скорее всего, в этом месте, в тёмном уголке, куда, должно быть, в муке забилось её сердце, - давно уже чисто! Ритм веника - это ритм сердца матери: тик... таак, тик... тааак: печальным маятником сошедшего с ума времени ходит маятник.. ( мой маленький вклад в помощь будущему постановщику пьесы: важно правильно расставить декорации чувств в начале пьесы)
Солнце бросает длинные алые полосы на пол: солнце метёт лёгкое сердце матери, прибирает его в уголок, в прохладную горсточку тени. Чувствуется, что эта наводимая, жуткая чистота, должная откликнуться, заполниться как-то: кто-то должен сейчас войти в дом... В каком-то военном рассказе Платонова описывается солдат, танкист, который горел в танке, словно в железном гробу, но восстал из мёртвых, ожил, но его лицо и руки - обезобразились огнём и смертью. Война кончилась, он возвращается домой к своей молодой и милой жене, и... боится зайти в дом: зачем он ей нужен такой? Да она его и не узнает: разве таким она его полюбила? А она ещё молодая, ей нужно жить, нужны детишки, она найдёт себе ещё любимого... Вот, солдат входит в дом свой. Не выдавая себя, каким-то обожжённым голосом, с дымком, словно бы он говорит с любимой из ада и смерти, солдат просит женщину налить ему стакан молока - устал с дороги.
Как он нежно смотрит на её милые, белые руки, наливающие молоко на деревянном столике! Его душа рвётся из ада к ней, но...опускается на землю ада, остаётся в нём, и лишь его голос из ада, словно тень, грустно говорит с любимой, а любимая ему отвечает: словно в чеховской пьесе, вроде бы говорит о пустяках, о спелых, нежных хлебах за окном, которых некому собрать, о птице за окном... а он смотрит на её пшеничные волосы, лаской взора касается их, мысленно ныряет в них птицей-ладонью.. Их странный разговор похож на какой-то жуткий спиритизм любви. Паузы разговора, самой тишины, между мужчиной и женщиной - уже не чеховские паузы, а какие-то мрачные пропасти, вдруг разверзшиеся между ними: туда срываются их сердца, взгляды, воспоминания.. Разумеется, жена сразу же догадалась о том, что это её возлюбленный, но... не выдала себя, своей боли и любви, трепетно, тепло бросившейся к нему, его груди, лицу, прозрачно и робко целуя его обожжённые руки... Уже не помню чем кончился этот рассказ, да это и не важно: моя вторая попытка помочь будущему постановщику пьесы - помятуя о некоторых бездарных постановках, - расширив пространство пьесы, обыгрывая несколько тем "возвращений", которые буквально напрашиваются у Платонова к единству.
Итак, к матери в избу входит её сын, которого она не узнаёт. Она, как это часто бывает в народе, обращается к молодому солдатику - сынок, а он, зовёт её просто - мать. На уровне слов, мать и сын тепло обнялись, прижались друг к дружке, но сами они зачем-то продолжают играть в безумной пьесе жизни, не выдавая себя. На самом деле, ничего этого нет ( мой ложный спойлер)- в её избу просто вошёл солдатик на побывку. ( ей богу, хоть самому ставь пьесу, т.к. будущего постановщика этой маленькой пьесы, возможно и не будет вовсе: найти бы хорошую старушку на роль, с лёгкой безуминкой... или самому сыграть?) Так где же её сын? Да и простой ли это солдат? Словно в русских сказках, нам кажется, что он послан её сыном, которого уже нет на земле: так птица в сказках, словно душа, прилетала к окну матери ли, возлюбленной ли...
Оказывается, что этот странный солдатик и правда знает её сына, который... пропал без вести, возможно, потерял память: его душа и тело, затерялись где-то между тем и этим миром. Солдатик уходит в светлые, колосящиеся хлеба за окном. Ему на смену приходят фашисты... Где-то в сторонке загорелась изба - быть может, там мать, или любимая, ждала своего милого, но... не суждено было дождаться: багровый огненный шар похож на судорогу заходящего солнца. Мать уже сама хотела идти на поиски сына, и вдруг, к ней входят "гости", словно два чёрных ворона из страны смерти, со страниц Эдгара По.
И вот тут для гурманов уже не прекрасного, но ужасного, мрачноватым блеском сверкнёт кое-что из Достоевского: это - золотая пыльца искусства, которая подчас важнее иных золотых монет искусства: просто эту пыльцу почему-то большинство не замечают, ступая по цветам. Да и что можно купить на эту "пыльцу"? Итак, в руках у старушки сверкает старенький, затупившийся топор... напротив старушки - мрачно стоят и смотрят на неё те, кто возомнил себя сверхчеловеками, а старушку считает лишним, бесполезным человеком на земле: зеркальный перевёртыш Платонова: в ПиН русский студент Раскольников, убил старушку-немку; в пьесе - молодые немцы хотят убить русскую старушку. Топор, который все мы помним в руках Раскольникова, потом сверкнёт в "Братьях Карамазовых", в рассказе чёрта, говорящего Ивану Карамазову о топоре, который он запустил вращаться спутником вокруг Земли ( фактически, первый русский спутник был запущен вовсе не в октябре 1957 г., а в октябре 1880 г. Интересно, читал ли Королёв Достоевского? Возможно, где-то в Житомирской библиотеке есть редкий и довольно дорогой старенький томик Карамазовых, со странными, юношескими пометками напротив главы "Чёрт. Кошмар Ивана Фёдоровича")
Топор вращался, вращался... сближаясь с Землёй, пока не упал, уставший, затупившийся, у домика старушки в пьесе Платонова. Вот, топор снова оказался в руках, если не чёрта, то бесов, "сверхлюдей", нелюдей... В этот страшный миг, за окном, где солнце наклонилось к земле спелым подсолнухом, в колосьях волнующихся на ветру хлебов, послышался голос, русский, милый голос сына, поющего песню... Этот образ голоса в колосьях - новозаветный образ рождённого в Вифлееме "слова". Словно бы сама природа - тоже мать, к слову, - откликнулась на муку и судьбу старушки, и воскресила, вновь родила из тёмной земли её сына, который должен спасти свою мать, вообще природу, красоту, которая должна спасти мир.
Фашисты наводят винтовки в окно: они вот-вот выстрелят в голос и солнце... Что делать матери? Они вновь убьют её раненого, воскрешённого сына? ( дивный и смутный образ Платонова, обыгрывающий "Легенду о Великом Инквизиторе" Достоевского). Далее, мысль Платонова, пунктиром намечает нечто спиритическое, жертвенное, замогильное... ибо мать спасается в подполе, прыгает в него, говоря из под земли, словно мёртвая, говоря со всей Россией, апокалиптически вызывая огонь на себя ( апокрифический образ нисхождения Богородицы в ад). Фашисты думают, что она, как и все русские - шпионы ( "по телефону" старушка говорит с военными), мистически связана со своей Родиной, говоря с ней, её цветами, звёздами, ближними и дальними, живыми и мёртвыми... и природа слышит им, отвечает им: а быть может, это изумительный образ, вненациональный характер спиритуализма материнского любящего сердца) Звёзды с небес падают, ночь, словно театральные, тяжёлые шторы, сдвигаются со всех сторон. Воцаряется мировое молчание. Что будет дальше с сыном и матерью? Постановщику пьесы в театре, как и читателю, предстоит уловить все символы Платонова, в его "простенькой" на первый взгляд пьесе, похожей на подсолнух возле окна: ибо это пьеса, на самом деле - о конце и начале мира.
Послесловие.
Хотелось бы сказать ещё о нескольких важных вещах: 1) сквозная для Платонова мысль о смерти человека в скорби, и связи в этом потустороннем мироощущении с теми, кого мы любим, кто возможно уже мёртв: мать в пьесе словно бы рождает сына заново, духовно, из смерти, и жертвенно занимает его место. 2) В некоторых военных рассказах Платонов коснётся великого образа возвращения с войны и неприкаянности. Но всё же, наиболее ярко, эта пьеса перекликается с двумя рассказами: пронзительным "Взысканием погибших", где мать Мария, потеряла на войне двух сыновей и дочку, и теперь ходит неприкаянным призраком в ночи, ища их тела, а найдя, говорит, повергшись на землю, с душою дочери, грустно шепчущей ей из тёмной, шумящей листвы. В этом же рассказе мелькнёт и образ пропавшего без вести мужа у другой женщины, мытарящейся в ночном поле.. Этот мотив общения с мёртвыми, очень важен: мы все в долгу перед теми, кто погиб, пожертвовал собой: их юные мысли, мечты непроросшие, поцелуи несбывшиеся, недопетые... говорят с нами, желая жить.
И наконец, в чудесном, почти семейном рассказе 1945 г. - Никита, мы находим тайный отблеск пьесы, её послесловие. В пьесе сына зовут - Никита ( победитель). В рассказе, мать ждёт с войны мужа, который пропал. У неё подрастает сын, почти не помнящий отца, но исследующий страшный мир вокруг, сад, шумящий тёмной листвой, он словно бы говорит с отцом. Волшебно разовьётся и тема спиритизма матери, вещающей в пьесе из под земли.
Никита лег на землю и прильнул к ней лицом. Внутри земли гудели голоса, там, должно быть, жили в тесной тьме многие люди, и слышно было, как они корябаются руками, чтобы вылезти оттуда на свет солнца. Никита поднялся в страхе, что везде кто-то живет и отовсюду глядят на него чужие глаза...
Сомкнулся некий метафизический круг: для матери её сын в любом возрасте - ребёнок.
Но воссоединённые мать и сын - всё же неполная семья.
Тут уже тема "Подростка" Достоевского и сиротливости жизни: сын становится отцом.
Кроме того, очевидна и зеркальная перекличка пьесы с гениальным рассказом Платонова "Река Потудань" ( один из самых трагичных рассказов о любви) - солдат, опять же, Никита, возвращается из ада войны к ожидающему его отцу; по дороге он встречает свою любовь...
Всё. На всех планах бытия - семья воссоединяется; все воскресают. Война и смерть - побеждаются навек любовью.
Андрей Горский - Без вести пропавший
19 понравилось
