как насчет умереть сегодня вечером, пока ты все не раззвонила? Это обеспечило бы определенную безопасность и избавило нас от уймы работы…

Здорово придумал, змей подколодный, кобра очкастая!

– Вот же написано: Франция капитулирует. А послушать вас, мадамочка, так вы словно булки продаете! Рапортуем бодро-весело! И всякому, к кому заходим, – это распоследних нытиков убедит! Второй блицкриг обтяпали, а теперь прямым курсом в Англию! Месячишка через три и с томми покончим, а там и заживем кум королю, с нашим-то фюрером! Пусть теперь другие пуп надрывают, а мы – всему миру хозяева!

Ну что прикажете делать с этой женщиной, ничем ее не проймешь, не понимает она, что не права. Не хочет понять, что высокие чины со всей их родней полностью освобождены от обязанностей перед государством и обществом.

Вильхельм понимал, что главным для писателя была не фактически «правильная» картина, а чувственное воздействие, передача атмосферы.

Он был черствый, ожесточившийся, дурной человек. Но ему все же хватило ума признать, что тот, другой, лучше его.

...Бог был для нее просто словом в восклицаниях вроде «Ах ты, боже мой!». С тем же успехом можно было сказать «Ах ты, черт!» – разницы никакой.

– Да кому же хочется умирать? – спросил он. – Всем хочется жить, всем-всем, даже самый жалкий червячок жаждет жить.

— Забавный тип! — сказал Эшерих партийному чиновнику, который вдруг принялся сосредоточенно рыться в столе. — Желает, чтобы гестапо пропадом пропало. Хотел бы я знать, долго ли вы просидите без нас в этих креслах. В конце концов все государство — это гестапо. Без нас все рухнет и пропадом пропадете вы все.

У Анны Квангель не было времени очнуться от грезы о свидании с Отто. Она уже с ним. Во всяком случае, там же, где и он. Где бы это ни было.

Умереть очень просто, но иногда раньше, чем умереть, приходится пережить большие неприятности!

Одиночество может быть большим благом.

если б я только знала, что они мучают недолго, что убивают быстро и безболезненно, то пошла бы к ним.

Почему бы маленько и не поискать? Ночь долгая, а за свет платить не нам.

Мы, сказал он, вроде как доброе семя на поле, заросшем сорняками. Не будь доброго семени, сорняки бы все собой заполонили. А доброе семя может распространиться…

– Ну чего ты, папаша, губы надул – подумаешь, разок правду услышал!
– Тебе ж всего шестнадцать, и ты мой сын, – начинает старикан, по-прежнему обиженный.
– А ты – мой папаша, и я слишком часто видел тебя вдрызг пьяным, чтоб питать к тебе особую симпатию,

Нередко и автору тоже не нравилось рисовать столь мрачную картину, но прибавить света означало бы солгать.

Приятная компания, выпивка, непринужденное веселье, отлых - ведь они тяжко трудились, мучая ближних и отправляя их на виселицу.