Родиться в семье писателя - это судьба. Удивительная и трагическая, она влечет за собой последствия адаптации к жизни среди детей, которые в большинстве своем являются обывателями. Особенно трудно социум воспринимался знаменитой писательницей Юко Тсушима (как вариант- Цусима), которая, неся в сердце огонь, зажженный своим легендарным отцом, творит по сей день. Она - дочь Осаму Дадзая, которая потеряла отца будучи годовалым ребенком. Его самоубийство, затем последующее воспитание среди меланхоличных настроений родственниц-женщин, смерть старшего брата, - все это сказалось на восприятии мира тонкого сознанием ребенка.
Антураж ее молодости припал на страшнейшие годы японской послевоенной разрухи, когда человек переставал быть человеком, Солнце-Хирохито лишился ласкающих людские души лучей, а характерный для японского общества институт социальных отношений был растоптан вторгшимся на священную землю американским военным сапогом (впрочем, принес он и много чего хорошего, только это японцы поймут спустя многие годы после военной оккупации). Депрессия времени и хаос людского разума воспитывали Сатоко (настоящее имя писательницы), подобно отцу, которого никогда не было, и матери, чье сердце заледенело после угасшей жаровни войны. Они наделили дочь Дадзая чувством иронического магического реализма, магия которого напоминала шелковый шарф, прикрывающий ожоги от резанной раны, которые еще не успели зажить на коже Японии после окончания Второй Мировой.
Именно мрак способствовал обретению Юко крупнейших литературных премий - ее творчество было оценено отметками Акутагава, Танидзаки, Кёки Идзуми, и, конечно, Хироши Нома. Всего они - предвестники мирового успеха, и посланники великого Нобеля, который, если бы Юко Цушима продолжала вершить будущее японской литературы, как она это делала до начала периода Хэйсэй (с 1989 года), обязательно наградил бы дочь Дадзая апогейной для любого писателя наградой. Увы, она не смогла стать звездой постмодерна, уступив место Банане Ёшимото, Рю Мураками и Харуки Мураками, последний из которых, как по мне, в течение нескольких лет привезет в Токио эстетический золотой круг из Стокгольма.
Однако, следует заметить, что у русскоязычного читателя нет возможности оценить главнейшие дары ее творчества. Лишь лирическая проза, недавно переведенная Александром Долином - приверженцем классической школы перевод (что мне не очень импонирует), позволяет нам заглянуть в пучину прошлого дочери Осаму Дадзая, подарившего миру шедевр жанра ватакуши-шисёсэтсу - "Исповедь неполноценного человека".
"Смеющийся волк" - своеобразная попытка Юко Цушима объединить жанр "японской исповеди" и лирического детского произведения, написанного, безусловно, для взрослых. В мировой литературе давно стало традицией изображать темную сторону мира неокрепшими глазами тех, кто меньше всего знает разницу между ней и светом. "Человек, который смеется" Гюго, "Толстая тетрадь" Аготы Кристоф, "Дети из камеры хранения" Рю Мураками - это только маленький и бессвязный список произведений, которые подтверждают мои умозаключения. И, к сожалению, именно дети, выросшие среди безразличия взрослых и объективных условий хаоса, теряют себя как детей. Перед глазами - фильм Тарковского "Иваново детство".
Сюжет "Смеющегося волка" происходит, в основном, в движении. Главные герои, семнадцатилетний Мицуо (Акела, Реми) и двенадцатилетняя Юки (Маугли, Капи) - образ самой писательницы, едут на поезде "немечты", лишь иногда останавливаясь, чтобы заглянуть в прошлое: к заснеженным могилам, аду-Сибири, обездвиженным ногам отца, закончившего жизнь самоубийством (прямая аллюзия на Юко и Дадзая). К слову, актуальная тема для того времени суицидальная линия ярко выражена в словах маленькой Юки-Юко. Вот, что она пишет:
Когда отец погиб, об этом довольно много писали в газетах. Да и потому еще иногда упоминания об этом инциденте появлялись в прессе как о происшествии, символичном для периода "послевоенного хаоса".
Пока мы едем на поезде потерянных мечт, писатель беспощадно бьет человечность по лицу, швыряет в читателя самые бездушные факты, словно обыденную сводку новостей: жесткое убийства, насилие, людское отчаяние, бездушие властей, детские страдания, смерть-смерть-смерть. Все это - детские игрушки госпожи Юко, которая росла и созерцала людскую боль, подобно ханами.
На протяжении текста мы видим две крупные метафоры, используя которые, автор переносит нас сначала в мир "Книги джунглей", а затем в драматическую вселенную Гектора Мало и его классической повести "Без семьи", которая является жемчужиной французской литературы для детей (взрослых?), и которую пламенно возлюбили японские аниматоры, уже несколько раз экранизировавшие данное произведение.
В начале своего пути Мицуо и Юко перевоплощаются в персонажей Киплинга, Акелу и Маугли.
Мицуо - призрачный образ погибшего брата писательницы - сам дает себе и девочки такие лирические имена. Он полагает, что Япония после Войны походит на джунгли, где правит Закон природы. Обывателей он называет обезьянами, точно они бандар-логи, которые вечно кичатся своей уникальностью и непревзойденности. Массы, по его мнению, не имеют ничего общего с честью волка, которую Мицуко отождествляет с собственным пониманием мира. Полагая, что он достоин носить имя Акелы - лидера волков, а также брать под протекцию младших братьев, - Юко-Маугли, Мицуо видит в себе тот утерянный образ мужественности, который нес его отец, умерший в безызвестной больнице, подобно рыжему псу.
Для Юки образ Маугли - эксперимент, позволяющий почувствовать себя младшей и защищенной, даже если для этого придется называть себя "僕" (Boku) - личное местоименные - аналог русскому "я", предназначенное для молодого мужчины, иногда - мальчика-подростка.
Но на полпути к неназванной цели они мутируют в знаменитых Реми и Капи - это происходит также спонтанно, как и превращение в персонажей "Книги джунглей". Но отличие в том, что вместе с именами Гектора Мало дети следуют метафорическому символу пути, который воспет в повести "Без семьи". Ведь для настоящего Реми - подкидыша, путь - это дорога к себе и утерянной семье, которую он проделывает с псом Капи - маленьким смышленым созданием, требующем защиты сравнительного большого Реми.
Конец романа встречает нас внезапно и расплывчато. Старый антураж сменяется новым, словно декорации в театре, но перед глазами все еще потерянные дети, незнающие ничего о жизни. Они едут в поезде, плывут на корабле или тонут - не важно. По истечению основного сюжета мы заканчиваем тем же, с чего начали: Мицуо исчез, а Юки вновь осталась наедине с ледяной матерью.
На последних страницах мы наблюдаем интереснейших диссонанс, когда маленькая Юки, которая едет с мамой в такси, пересекает центральные улицы района Шинджюку (для поклонников системы Поливанова - Синдзюку). Перед глазами девочки мелькают андрогинные рокеры, готические лолиты, гяру и отаку - все ягоды современного японского общества, которого в послевоенное время никак не должно быть. Но за окном такси - новая реальность, которую она, Юки-Юко, не готова воспринимать. Через метафору писатель хотела сказать, что ей, внучке войны, неприятна новая Япония, что в нео-Токио ей нет места, что вся она - в том пути, проделанном вместе с Мицуо-Акелой-Реми.
Юки вернулась в другой Токио, возрожденный, подобно фениксу. Но неоновые лампы ослепили ребенка, выросшего во мраке послевоенного времени.
44 понравилось
