Закат одного сердца

Для того чтобы нанести сердцу сокрушительный удар, судьба не всегда бьёт сильно и наотмашь; вывести гибель из ничтожных причин - вот к чему тяготеет её неукротимое творческое своеволие.

Почему люди так часто придумывают себе того, чего нет и не было? На чем основывается эта наша тяга к объяснению в своей голове любого пустяка чьим-то злым умыслом и непринятием при доказанной даже любви к нам близких? Не в наших ли головах дело, не в нашем ли отношении к себе и уровне желания самоистязаться по причине вины самого разного рода?

"Закат одного сердца" - это очередная душераздирающая история от Стефана Цвейга, причем в данном случае одна из самых "истошных". Главный герой новеллы старик Соломонсон, увидев случайно, как его дочь посреди ночи выходит из комнаты одного из их соседей мужчин на курорте, начинает подозревать ее в самых низменных грехах и вместо того, чтобы откровенно поговорить продолжает накручивать себя, доходя до все более жестоких обвинений уже не только в ее сторону, а и в сторону собственной жены - мол, обе его не любят, стыдятся, брезгуют им, сторонясь его в обществе, но не стесняясь тратить нажитые его непосильным трудом деньги, прогуливая их в развлечениях и совсем не дорожа отцом и мужем. И все его мысли остаются в молчании снаружи и в криках лишь в его голове, разъедая не только душу, а и больное тело, доводя несчастного до больницы и печального финала.

Подобные накручивания себя обычно свойственны женщинам, по крайней мере во времена, когда происходили выдуманные автором события (в современности уже и мужчины перестали быть мужчинами, к превеликому сожалению), однако в случае с закатом сердца это одно оказалась принадлежащим старику. Интересно, как развернулась бы его жизнь, если бы хотя бы на долю секунды он прислушался не к обидам, а к голосу разума - возможно было бы избежать такого конца, наладить отношения с единственными родными людьми и простить себя? Простить себя - ведь из-за недовольства собой и возникли у главы семейства его обиды и подозрения, неразумный бессознательно желал найти подкрепление ощущению собственной ничтожности и никчемности, которого, скорее всего, и не было у жены и дочери, а существовало лишь личное непринятие того, как была прожита жизнь. Ах, если бы можно было все переиграть...

«Только для себя я умру, для себя… для других я уже умер… Боже, боже, никогда еще я не был так одинок!»

Очень грустная, можно сказать даже депрессивная новелла. Особенно поражает классификация возраста: «Бог мой, шестьдесят пять лет… в такие годы смерть не за горами, и тут не помогут ни деньги, ни врачи…» Н-да, так и хочется воскликнуть: «О времена! О нравы!» Так вот, главный герой, глубокий старик шестидесяти пяти лет, считай уже находясь на пороге смерти, приезжает с семьёй на курорт. И вот однажды ночью, когда очередной приступ печёночной болезни вызвал очередную бессонницу, дабы унять боли, Соломонсон прогуливается по коридору. «Так начался закат его сердца.» Я вот всё думаю, не выйди он тогда ночью в коридор, не увидь он дочку, выпорхивающую из чужой двери, был бы старик счастливее? Даже не знаю. Мне кадется, такие, как он, найдут любой повод быть несчастными. Теперь же его жизнь разрушена, ведь Соломонсон считает свою любимицу распутницей и падшей. Всё, чем жил он до сих пор, рухнуло, разбилось, пропало. Впереди только смерть и боль. «Я хотел только вздохнуть свободно, хоть раз в жизни подумать о себе… Но недаром покойный отец всегда говорил: «Удовольствия не про нас, тащи ношу на горбу до самой могилы…» И вот он, вместо того, чтобы поговорить с дочерью, выяснить всё, или, на крайний случай, поделиться с женой мыслями, сидит и накручивает, придумывает всё новые и новые пороки для дочери, доводя себя до нового приступа колик. … И вот уже бог покарал меня, уже он все отнял у меня… теперь — конец… я больше не могу говорить с родной дочерью… не могу смотреть ей в глаза, так мне стыдно за нее… Всегда и везде будет преследовать меня эта мысль — и дома, и в конторе, и ночью в постели: где она сейчас, где она была, что она делала? Никогда уже я не приду домой спокойно… Бывало, она бежит мне навстречу, и сердце радуется оттого, что она так молода, так хороша собой… А теперь, когда она поцелует меня, я буду думать, кому принадлежали эти губы вчера… Быть в вечной тревоге, когда ее нет, и не сметь взглянуть ей в глаза, когда она со мной… Нет, так жить нельзя… так жить нельзя…» Ну куда может привести подобное настроение? Финал здесь один.

Цвейгу очень хорошо удаётся передать отчаяние и одиночество пожилого человека. Несмотря на всю его паранойю и мнительность, его жалко, ему сочувствуешь. Ведь семье он и правда нужен только, как кошелёк. А так он неудобен, мрачен, немногословен, стар. Пожалуй, с ним даже стыдно покпзаться в приличном обществе, но уж без этого никак. Терпят, но любви я не увидела. Хотя нет, была некоторая забота со стороны дочери, но это всё быстро проходило, то ли возраст, то ли характер. Да уж, старик-отец и юная дочь на заре жизни - понятия прямо противоположные. Так что уж и не знаю, кого винить в трагедии. Жизнь? Судьбу? Самих героев?

Пронзительно грустно. Удивительно психологично. Рекомендую.

Знаете, читая эти рассказы в моей голове автоматом включается звук скрипки. Звук ли это или музыка, но неотступно преследует. Когда появляется главный герой начинает тихо звучать единая нота зззззз... дальше по нарастанию страстей звук возрастает и уже это ЗЗЗЗЗЗЗЗ... а потом агрессивный финал ЗЗЗЗЗ З! ... и ... тишина...

Написано до жути реалистично, по-цвейговски. Мало ли случаев, когда папочки восторгаются своими дочками с хрупкими плечиками, вспоминая образ своей жены в молодости, мало ли семейных пар, любовь которых достигала пика и пошла на охлаждение, мало ли детей, живущих своей эгоистичной беззаботной молодостью...

Старый еврей (65 лет, во времена Цвейга, видимо, это считалось уже глубокой старостью), на отдыхе с семьей внезапно обнаруживает дочкину «измену». Это значит, что он застукал, как девица в ночи почти в неглиже вышла из соседнего номера и нырнула в свой. Отсюда начинаются страдания еврея. Как так, его доченька и была в лапах какого-то непременно негодяя и бездельника!

Старик начинает гонять эту мысль и расшатывать колокол внутри себя, чем доводит и так свой уже сморщенный организм до логического финала.

Но как? А вот так - он постоянно уверяет себя в бессмысленности своей жизни, в пустоте бытия и полном одиночестве и забвении со стороны его жены и дочери, в усталости от бесконечной гонки за деньгами, и ягодкой на торте во всем этом внутреннем самоистязании явился разврат дочки.

Но что увидела я- евреи и деньги - неразлучные дефиниции, так что его гонка- это отчасти и его собственное желание. Упрекать дочку и жену в том, что они только и ходят по танцам и кокетничают с местной шушерой - ну отвези их тогда в деревню быкам хвосты крутить, а не на модный курорт. Каждый раз, когда дочка пыталась (да хоть из вежливости и воспитания) заговаривать с ним, он чурался и замыкался- кому это понравится?! Но самый красный флажок для меня был в том, что папаша даже не пытался разобраться ЧТО было той ночью, может она в карты там играла или это была дочкина подруга и они хихикали на ночном девичнике.

Он умер, «довел себя» в прямом смысле, психосоматические заболевания сильны. Он не вызвал жалости у меня, он трус, он ныл внутри себя всю жизнь, так и не отважившись заявить о своих подозрениях или требованиях ни жене ни миру, палку то зря купил... он просто уходил в себя и продолжал ковырять себя изнутри.

Психологический накал сильный. Даже не сразу стала писать отзыв, подождала, чтоб улеглись эмоции.

PS. Конечно я нафантазировала в защиту девушки. Но если и так, как думал этот старик - и что? У нее есть право на свою жизнь, впрочем как и у него есть право изводить себя до смерти, обвиняя весь мир в своих невзгодах.