Повести

Мне бы поране собраться, я давно уж нетутошняя… я тамошняя, того свету. И давно навроде не по-своему, по-чужому живу, ниче не пойму: куды, зачем? А живу. Нончe свет пополам переломился: eвон че деется! И по нам переломился, по старикам… ни туды мы, ни сюды. Не приведи господь! Оно, может, по нам маленько и видать, какие в ранешнее время были люди, дак ить никто назад себя не смотрит. Все сломя голову вперед бегут. Запыхались уж, запинаются на каждом шагу – нет, бегут… Куды там назадь… под ноги себе некогды глянуть… будто кто гонится.

Знала Настена: стареют с годами, а душой можно остыть и раньше лет - этого она боялась больше всего. Сколько людей, и здоровых и сильных, не отличают своих собственных, богом данных им чувств от чувств общих, уличных. Эти люди и в постель ложатся с тем же распахнутым, для всего подходящим удовольствием, с каким садятся за стол: лишь бы насытиться. И плачут, и смеются они, оглядываясь вокруг - видно, слышно ли, что они плачут и радуются, не потратиться бы на слезы зря. Эти свое отзвучали: тронь их особой тронью - не поймут, не отзовутся, ни одна струночка не отдастся в ответ чуткой дрожью: поздно - заглохло, закаменело, и сами они никого также не тронут. А все потому, что в свое время не умели или не хотели остаться наедине с собой, позабыли, потеряли себя - не вспомнить, не найти.

Мать отправляет свою дочь отца искать - ага. "Иди, - говорит, - в забегаловку, опять он, такой-сякой, наверное, там". Он, понятное дело, там, где ему еще быть? Дочь к нему: "Пойдем папка, домой, мамка велела". Он послушал ее и стакан с водкой ей в руки: "Пей!" Она отказывается, я, мол, не пью, не хочу. "Пей, кому говорят!" Дочь из стакана только отхлебнула и закашлялась, руками замахала, посинела: "Ой, какая она горькая!" Тут он ей и говорит: "А вы что с матерью, растуды вас туды, думаете, что я здесь мед пью?" (Последний срок.)