Юмиура

Любимая… ты не поверишь, я так и знал, что нашу проблему и муку любви разрешит кто-нибудь из милых японцев: Кавабата! Милый, милый Кавабата... Вот бы тебя с ним познакомить. Накрыть стол на троих. Тёплый августовский вечер, только я, ты и.. голубь.

Бывают же совпадения. Ты не поверишь, любимая, но когда я это писал, ко мне на балкон залетел голубь. Обычный карий голубь, цвета твоих милых глаз на пляже, где ты сводишь с ума мужчин и не только, своим чеширским чёрным купальником, и тёмными очками, тоже, чем-то неуловимо похожих на купальник, который ты снимаешь… и мужчины, сотнями, синхронно, идут остудиться в прохладное, закипающее море. И что мне с ним делать? С голубем? Кто-то утром пьёт кофе, кто-то бегает по дорожкам, кто-то едет на работу или в музей, загорает на пляже, в конце концов. А я… мечтаю о тебе и гоняюсь на балконе за голубем, искренне надеясь, что это не моя шизофрения.

Любимая, вот какой план, за бутылочкой сакэ, мы придумали с Кавабатой, и, видимо, с голубем. Понимаю, звучит пока что не очень обнадёживающе.. да и гордиться тут особо нечем. У тебя чудесные друзья: посещают музеи, читают умные книги, путешествуют по миру, ходят в храмы и цитируют Павла Флоренского наизусть… а я? Пью утром сакэ, с голубем и Кавабатой. Понимаю, что меня стыдно будет показать твоим друзьям, да и людям вообще. И всё же, мы придумали, как спасти нашу любовь. Как говорится: хочешь верь, хочешь — пей. Точнее, не верь. Прости, вечно я путаю русские присказки.

А решение такое. Я понимаю, что ты живёшь с другим, с самым счастливым мужчиной на этой планете, а быть может и не только, этой. Вы будете жить долго и счастливо, и состаритесь вместе… На этом месте моего гениального плана, я тихо заплакал и закрыл ладонями лицо, словно я стою у стены во время расстрела. На плечо мне сел голубь и ласково приобнял, смущённый призрак Кавабаты (даже японцы в лёгком ужасе от русских вечеринок).

Интересно, если бы человеку, стоящему у стенки во время расстрела, сел бы на плечо — голубь, в него бы выстрелили? Все бы выстрелили или нет? Возникла бы райская пауза, которая не снилась бы и Мхату? Это же страшно жутко: стрелять в человека, с голубем на плече, или на голове, не важно. Но на плече почему-то более эстетично. Уж не знаю почему. Словно голубь у стенки, и его приговорили бог знает за что. Это же чистое безумие… впрочем, так похожее на жизнь и на любовь.

Так вот. Ты, и твой любимый мужчина доживаете до старости. Я… с голубем, видимо, делаю всё возможное, что бы не сойти с ума и не умереть раньше. Я буду гулять с голубем, есть с ним в московских кафешках, посещать музеи, кинотеатры (на последнем ряду), я буду ему читать стихи о тебе, неземной, даже если нас раскроют и повяжут прямо в кинотеатре — санитары, с белыми, как крылья — халатами. Это ничего не изменит, родная. Меня поместят в палату вместе с голубем, и призраком Кавабаты: один из них, возможно, будет моей галлюцинацией. Но я справлюсь, любимая, ради тебя, я возьму себя в руки, в крылья… я буду в палате пить с голубем сакэ, а голубь будет мне на японском читать стихи о тебе, неземной.

Прости за этот бред. Когда мне больно, я иногда брежу и мне хочется стать дождём или стихом на японском. Или.. голубем. Я приложу все усилия, чтобы не умереть в разлуке с тобой, от тоски по тебе. Не знаю, сколько сменится за это время голубей. Целые букеты голубей… Не знаю, сколько сменится санитаров, так похожих на голубей. А план мой таков: ну не вся же роскошь и счастье всего мира, твоему мужчине? К старости, надеюсь, он насладится тобой? И вот, когда ты будешь старенькой, совсем седой, как новозеландская выпь, я приду к вам. Откроешь дверь, а там стою я… в лиловой пижамке, с голубем на голове, или на плече, не важно. Санитары за моей спиной… Шутка.

Прости, мне опять больно. Когда мне больно, мне хочется или пошутить или стать дождём. Может поэтому я так мечтаю о смерти: одно движение руки.. и я стану дождём. Этого и индийские факиру не могут. А я — могу. Или стихом.. быть может — на японском. Стихи я пишу плохо, словно это не совсем родной мне язык, но поверь, любимая, если бы я стал дождём, я был бы гениальным и прекрасным дождём за твоим карим, вечерним окном, и я каждый вечер писал бы тебе чудесные японские письма. Дождь на окне, так похож на японские письма.. И твой любимый мужчина, даже не знал бы, что это наши письма. Может быть он даже звал тебя к письмам нашим, словно ангел и эльф: любимая.. дождик на окне. Ты так любишь его. Ты очень любишь дождь?

- Очень… (твой бархатный, как мадагаскарский ночной цветок, голос из спальни, ибо ты нарядилась в вечернее платье и идёшь на свидание - с дождём). Ты лобиком… носиком, рукой, прильнёшь к стеклу и дождю за окном, и строчки дождя будут нежно стекать вниз, и тени дождя, отразятся на твоей обнажённой груди, бёдрах милых, плечах.. я словно пишу письмо — губами дождя, по твоей милой коже, и ты мгновенно прочитываешь и отвечаешь мне — дыханием, поцелуем: целуешь окно. Как видишь, любимая, быть дождём — весьма заманчиво, и мне стоит невероятных усилий — остаться всего лишь человеком, а не просиять дождём на твоём милом карем окне. Быть может даже, мне требуется больше усилий, чтобы не стать прямо сейчас московским дождём, чем Петрарке, отдавшего много сил на написание сонета о Лауре.

Любимая… если бы ты была старенькая и вся в чеширских морщинках, ты бы согласилась быть со мной, хотя бы на недельку? На один день и на одну ночь! Твой возлюбленный, разве не отпустил бы тебя.. к седому, как ангел,и мадагаскарская выпь, старику немощному (идеальное алиби… такое алиби есть только в аду любви и в раю подлинной верности — тебе). Мы бы просто провели с тобой один день так, как и было задумано Богом: как муж и жена. Мы бы просто кормили в парке голубей (искренне надеясь, что это не моя галлюцинация. Ибо очень грустно просто так разбрасывать хлеб возле фонаря или возле удивлённого клёна), пили бы в кафе чудесный японский чай, смеялись бы над дождиком за окном, совсем как ребёнок-непоседа, прильнувшего расплющенным лиловым носиком (свет от рекламы шугаринга — С-Нежный человек) к окну.

А ночью.. мы бы просто лежали вместе, обнявшись, как новозеландские цветы под ветром, а за окном шелестел бы ласковый дождик, словно ангел, храня наше счастье. Разве это не чудесно, любимая? Разве бог, ангелы и твой старенький к тому времени, муж, будет против… насладившись тобой, молодой и роскошной, позволить и дождю быть счастливым… прости, не дождю, разумеется, а мне.. Просто мне опять стало невыносимо больно и я мысленно стал дождём. Я вообще часто мыслю как дождик, наверно поэтому у меня плохие стихи и жизнь не как у нормальных людей.

Это будет наша Юмиура. Как у Кавабаты в рассказе, хотя там совсем о другом. Ты просто помни, ангел мой, что даже старенькой, в морщинках и с сединой в волосах на голове и не только, ты будешь для меня самой прекрасной женщиной на земле, прекрасней Лауры и Джульетты. Я знаю о чём говорю. Я.. я… на днях тренировался на одной старушке в парке. Она сидела на скамейке и кормила голубей (сначала я даже остановился на пути к ней, ибо не знал точно: голуби — это моя галлюцинация, или старушки? И кто из нас болен, я или она? И существует ли старушка на самом деле?).

Она была смугленькая, с чудесным носиком. Добрая, если судить по тому, как она прикармливала мою галлюцинацию, или настоящих голубей, не важно: и так и так — невероятно чутко и человечно. И мне подумалось: если бы ты была старушкой, она могла быть похожей на тебя. И знаешь что я сделал? Попросил у неё разрешения её… поцеловать. И она согласилась, словно я пригласил её на танец. В глазах у неё заблестели слёзы. Может она была очень одинока.. а может быть она подумала.. что сошла с ума и к ней подошла её галлюцинация в тёмных очках.

Невозможно без слёз читать рассказ Кавабаты. Пока читал, я пару раз становился дождём. И это я был ещё — трезвым. К писателю, в возрасте уже, с сединой, пришла женщина. Тоже, в возрасте… К писателю часто приходят гости, и в гостиной, сидели несколько посетителей. И там же, в гостиной, эта незнакомая и грустная женщина, представилась: Тэи. Когда-то давно, тридцать лет назад, молоденький ещё писатель гостил на Острове Кюсю, в маленьком городке Юмиура. И там они познакомились.. - Разве вы не помните? — спрашивает сердце женщины. И писатель пытается припомнить.. головой.

А женщина вспоминает дальше. Нет.. она не вспоминает. Она живёт — вспять, она танцует со своей памятью. Для женщины, память сердца — это жизнь, и часто, более реальная, чем окружающая жизнь. Быть может даже женщина разгадала грустную тайну Рая: это наши воспоминания. Лишь там воскресают умершие, лишь там мы вечно молоды и счастливы, лишь там.. мы и любимый наш человек, с которым мы разлучены — блаженно вместе, и этот союз благословляет само небо, улыбаясь влюблённым.

Мне кажется иногда, что рай на небе, покажется женщине, бледной копией нежного рая её воспоминаний. Мне даже кажется.. что и в раю, женщина будет тайно вспоминать о любимом, о чём-то своём, что не может дать рай. Смуглый ангел.. ты будешь иногда вспоминать обо мне в раю? Такие как я.. не попадают в рай. Но хотя бы мысль обо мне в твоей милой душе, попадёт в рай. Быть может я буду светлячком на твоей смуглой ладошке в раю. Твой любимый ведь не будет против.. если я буду светлячком-мысли в раю, рядом с тобой? Не будет против, если этот непоседа-светлячок, сядет на твою шею, на обнажённое плечо… на твоё милое бедро, и будет целовать — светом, тебя, всю тебя… заливать светом! Иначе зачем рай, если я даже не смогу быть твоей мыслью?

Знаешь это странное чувство стыда, за другого, когда от бессилия исправить положение, хочется просто почесать шею, грудь.. сердце, душу… хочется словно от стыда и боли за другого, проникнуть за кожу вещей, коснуться своей вечности, чуточку умереть, и из этой вечности как-то помочь человеку, словно бы став его частью, его мыслью, душой… воспоминанием о дожде в детстве, или о чудесном носике смуглой красавицы. Так и читая рассказ Кавабаты, мне хотелось.. да, чуточку стать дождём; я чесал свою шею и грудь, от стыда: женщина вспоминает свою жизнь, вспоминает писателя.. а он ничего не помнит. Писатель! Он помнит тысячи выдуманных вещей, а её.. прекрасную женщину с грустными глазами — не помнит.

Для женщины, память о нём, молодом, который провёл с ней всего один день. Один вечер и ночь.. стала сказкой всей её жизни. Словно герой Андрея Янковского в Зеркале Тарковского, она пронесла через всю свою жизнь, свечу воспоминаний о нём, заслоняя её рукой от ветра и жизни, которая лишь ветер в ночи, без любви. Женщина вспоминает и закат на берегу, который они смотрели, и его улыбку, и даже цветы… возле храма.

Словно само существование писателя, осветило бессмертием жизнь женщины, осветила во тьме и цветы у храма и закат и смех детей и её комнатку, куда они потом пришли.. А он ничего не помнит! Женщина словно крыло постелила перед ним… сердце постелила и жизнь. А он не помнит! Как? Как тут не захотеть стать дождём!? Боже, если бы ты знал, как мне больно быть в теле человека и сдерживать себя, и не становиться дождём..

Женщина рассказывает свою жизнь.. как на спиритическом сеансе. Словно она чуточку умерла. Она замужем. У неё двое прекрасных детей. Мальчик и девочка. Она им рассказывает о нём, писателе.. И показывает фото девочки, которая стала уже красивой девушкой. Она так похожа на неё.. И женщина, которую не может вспомнить писатель, и которая утратила уже свою красоту.. показывает фото своей дочки, так похожей на неё.

Не знаю.. если бы в раю была нежная эротика, то она выглядела бы так. Женщина показывает мужчине фото своей молодой дочки. Всё. Словно она обнажает доверчивую нежность своих воспоминаний, своего прошлого! Словно само прошлое и вещество времени, открывают для женщины — нежный эротизм. А писатель ничего не помнит..

Женщина идёт дальше.. она словно обнажается перед писателем — вся, до бессмертия, до боли, до — сердца: последняя и самая высшая эрогенная зона женщины, до которой добирается не всякий мужчина, как птица у Гоголя — до середины Днепра. Женщина говорит.. вы не помните? Вы сделали мне тогда предложение. Но.. я отказалась. Я тогда была помолвлена с другим… И новое обнажение, добавочное, ангелическое, ибо только ангел, раздетый до предела, вдруг может с улыбкой сказать: раздеться ещё?

- Да, да, ещё… (шепчет в исступлении, мужчина, за чашечкой сакэ, прижимая к груди томик Кавабаты и перепуганного голубя). И ангел, уже раздетый, с улыбкой говорит: видишь вон ту лиловую дрожь сирени после дождя? Это я сняла для тебя — последние покровы, показала самое моё эрогенное место, от которого бы пришли в экстаз, Моне, Данте Россетти… но оценишь ли ты красоту моего обнажения? Другими словами, женщина говорит писателю: я до сих пор толком не знаю, от кого моя дочка. От мужа, или от вас.. Нет.. кажется, я всё же стал чуточку дождём, пока читал этот рассказ. Я, я уже вспомнил многое, чего не вспомнил писатель, а он ничего не вспомнил!

Он просто понимал, что у женщины вышла не очень счастливая жизнь, и в браке она не была счастлива. Единственный лучик света в её жизни — тот самый день, ночь.. с писателем. Словно обо мне и тебе, смуглый ангел. Вся моя жизнь — нагромождение тьмы, словно я живу на планете Плутон, где рассвет — раз в 250 лет. И так вышло.. что именно ты — рассвет всей моей жизни. Кроме тебя, мне больше нечего вспомнить в моей беспутной и тёмной жизни.

И вот тебя нет со мной, и я снова на Плутоне, в вечной тьме. Я точно знаю, что на целом свете, нет живого существа, который бы так трепетно и бесконечно нуждался в тебе, неземной, словно в глотке воздуха: я каждый день умираю без тебя и утром оживаю снова, как Хари в Солярисе Лема, чтобы умереть вновь, без тебя. Я больше не понимаю этой глупой жизни и этих глупых богов, с их глупой проповедью о рае сытых. Я не понимаю.. почему одним — всё, вся роскошь рая, вся роскошь самой прекрасной женщины не земле..

Господи! Ты только подумай! Он — как древний царь, может в любой миг, коснуться её милой шеи, бедра, груди, лона.. словно самых редких сокровищ во вселенной, он может в любой миг слушать её сладкий голос, который прекрасней мелодий Шопена и Дебюсси, каждый миг он может обонять её роскошные волосы… Неужели он не обоняет её волшебные волосы по 1000 раз в день? Неужели не целует её милые ножки, 1000 раз в день? Он же.. царь, и перед лучшее, что есть во вселенной! А я… тот, кто не может дышать без неё, умираю без неё, на паперти жизни. Для меня было бы раем.. если бы она просто плюнула на дорожку (эхо серебряной монетки, упавшей на паперти, от проходившей рядом царицы), — я бы с наслаждением бросился на колени и поцеловал её милый плевочек! На людях! Господи.. скажи честно. Если бы она плюнула, на дорожку, идя со своим любимым мужчиной, он бы бросился целовать её милый плевочек? Молчишь, господи… ты понимаешь, что ты наделал, разлучив меня с моим ангелом? Ты понимаешь.. что ты в моей груди — убил себя, убил целый мир, растоптав его в грязи?

Ну вот, я снова дождь. Дождь дописывает эту рецензию.. В конце рассказа, смущённый писатель, раскрывает карту.. словно свиток своей души, и ищет там остров Кюсю. Ищет тот самый городок Юмиура. И.. не находит. Кто была эта женщина? Сумасшедшая? Или к нему приходила его муза? Или жизнь? Тот самый «Чёрный человек», который приходил к Есенину в его поэме, садился у постели и рассказывал ему о его грехах? Да и кто настоящий писатель? Тот, кто выдумывает милую чепуху, развлекая сытых и скучающих людей, словно клоун и эквилибрист фантазии (мы же не называем клоуна - писателем? Сочинить историю, увлекательную и изящную, сделать сальто метафорой — ещё не значит быть писателем. Как и подстричь дерево в парке, ещё не значит быть любителем деревьев и жизни).

А вот женщина.. быть может прожила не свою жизнь, а чужую, искусственную жизнь, но в её сердце расцвела подлинная веточка реальности, где она и писатель — встретились, и свершилось то, что было задумано богом. Но лишь в женском сердце. А как мы знаем, реальность женского сердца — выше, любой реальности и даже выше — рая.

Моего знания японского хватило на то, чтобы расшифровать первую часть слова Юмиура — таинственного городка, где встретились 30 лет назад, женщина и писатель. Юми — сон. Как и моя жизнь без тебя, смуглый ангел — сон, на далёкой планете, без света. На этой планете — лишь я и одинокий голубь. И дождик. Вечный дождик, похожий на травку, которой заросло небо. Тебя ведь так зовут, мой ангел? Неземная Травка...