У-у-уууууууу (二人の心は糸で結ばれている)
Рассказ Кавабаты похож на падение лепестка сакуры в лунную ночь. Срывается лепесток, словно сам по себе, с грацией самоубийцы. Ветра нет, и птица не взлетала с ветки.. Просто ветке что-то приснилось.. быть может - то, как днём вспорхнула с ветки птица, или как рука смуглой красавицы, с удивительными глазами, чуточку разного цвета, протянулась к ветке, погладить лепестки, но в последний миг — рука остановилась в воздухе, словно бы тоже что-то вспомнив, печальное, о любимом.
Странно на меня действуют книги Японцев. Быть может потому, что я в прошлой жизни был японцем и любил одну удивительную японочку, с удивительными глазами, чуточку разного цвета, цвета крыла ласточки на вечерней заре.. У Пруста, есть печенье, Мадлен — французская машина времени, при помощи которого он и читатель, вспоминают что-то нежное из детства. А я всё чаще замечаю, что книга японского автора на моей груди, когда я лежу — похожа на дефибриллятор (русская машина времени? Боже.. Никто не хочет прокатиться?) Если жить некуда, да и нечем, да и не вспоминается особо уже ничего, то книга на груди может пропустить через тебя грозовой разряд чужой жизни, и ты вспомнишь бог знает что, что давно уже забыл, и на миг ты почувствуешь себя живым и не таким одиноким.
Читая рассказ Кавабаты, я вспомнил, как в 8 лет, мой папа чудом поймал на балконе нашего синего попугайчика — Барсика (немного странное имя для попугая). Попугайчик уже вылетел в окно балконное, уже был на свободе и радовался на солнечном пляже воздуха, как беглый заключённый на пляжах Акапулько, но папа в последний миг, опасно, до дрожи и лёгкого вскрика мамы, сильно перегнулся через лоджию балкона и схватил крылатого беглеца до предела вытянутом туловищем, как бы расцветшую в последний миг — рукой, тоже, предельно вытянутой (7 этаж). Через год папа умер. И мне тогда казалось, что папа поймал свою душу и на год отстрочил свою смерть.
Хорошее название рассказа: Птицы и звери. Почти об отношениях женщин и мужчин, в двух словах. Это экзистенциальная трагедия жизни: мы живём либо в клетке, либо мы те — кто содержит клетку. И что более кошмарное — неизвестно. Что сердце — как не птица за клеткою рёбер? Что разум, мораль, тело человека, брак, жизнь, в конце концов, как не клетка, о которую бьётся сердце, словно раненая птица, которую ещё заставляют улыбаться и петь?
Не помню, как называется одна чудесная новозеландская птичка, которая по природе своей не переносит неволи, и оказавшись в клетке, разбивает до крови, головку и грудь, о прутья, и умирает и её бессмертная и крылатая душа тут же оказывается на свободе. Быть может бог что-то перепутал, и эта птичка — Человек, а люди — это двуногие ощипанные птицы, которые не умеют летать? Эдакие упитанные (нравственно) ангелы-пингвины?
Ночь. Я лежу в постели с чёрным томиком Кавабаты, на боку, а передо мной, возле груди, разбросаны переписанные с телефона, письма смуглого ангела: мне так легче переносить боль разлуки с самой прекрасной женщиной на земле: я сплю с ей письмами в постели. Она спит в Москве, со своим любимым.. а я — с её милыми письмами, нежно смятыми утром, как простыня после ночи любви: если письма перевести на транскрипцию слова, то я сплю с дыханием возлюбленным: я бесконечно верен дыханию возлюбленной.. Когда в рассказе я прочитал о том, как собака ощенилась мёртвыми щенятами и стала их поедать, я — ахнул, и тихо прошептал, закрыв томик Кавабаты: я — сука. Трансцендентальная, разумеется. Потому что письма, разбросанные возле моей груди (лежу на боку), похожи на щеночков, которыми я разродился в ночи.
Некоторые из них.. мертворождённые. И я их поедаю, как и собака у Кавабаты. Я — сука. Быть может даже не такая уж и трансцедентальная. Бывает, напишу письмо смуглому ангелу.. чудесное и нежное письмо, такие письма редко пишут женщинам, и.. не могу его отправить ей (не потому что «гордый», а потому что уже ничего нельзя изменить и не хочется бередить раны ангелу), и сжигаю его, а пепел развожу с вином и выпиваю, иногда, сразу же я сжигаю и письмо трёхлетней давности, смуглого ангела, и тогда по моим венам, вдогонку, словно две ласточки в утренних, голубеющих облаках, несутся два письма, едва касаясь друг друга и становясь одним целым, почти как в сексе. Если честно, так я иногда справляюсь с порывами суицида: когда по моим венам текут нежные строчки смуглого ангела и её поцелуи, улыбки, её милое дыхание, как я могу убить себя? Это всё равно что выстрелить в любимую… когда она спит и ты ей снишься.
Боже мой, любимая, знала бы ты, сколько я писем твоих съел, в тоске по тебе, запивая вином, словно самое нежное причастие в мире: лишь твоё Слово, и вино. Вот мой бог… У нормальных людей, у вменяемых романтиков, в животе — водятся бабочки, а у меня — письма твои, в нецензурном количестве. Рассказать психиатру — он закроет лицо руками и тихо заплачет: я борюсь с суицидом тем… что ем твои письма нежные, и свои.. неотправленные тебе, они умирают во мне и их словно бы читают ангелы и твои сны.
Скажем прямо (это могла быть любимая присказка пьяного Эвклида, возвращающегося с любимой, с вечеринки). Герой рассказа — неприятный человек. Но прелесть рассказа в том, что и через сумерки жизни этого человека, словно бы пробивается вечный звёздный свет. Есть в герое что-то чеховское, эдакий Человек в футляре и чуть-чуть — гоголевский Плюшкин, только заросший травою жизни, и почти потерявший человеческий лик: он уже почти часть природы. И не человек уже, и не природа — ещё: жутковатый и милый гном.
Он когда-то любил одну девушку, лет десять назад. Куртизанку. И даже хотел с ней вместе покончить с жизнью. Не получилось. Испугался. Сам себя или жизни или смерти.. не важно. Важно то, что с тех пор он словно зарыл своё сердце в природу, метафизически умер. Есть люди, которые боятся быть людьми и они как бы метафизически умаляются и умирают и живут жизнью мышонка, бурундучка, шелестом осенней листвы где–то в поле.
Вот и он — не совсем человек. Но он словно бы боится всецело жить и в образе «мышонка» и в образе птицы. Это некий лимб: ты и ни там и ни тут. Иногда и в любви так бывает. С одной стороны, это довольно милый эльф, точнее — гном, добрый, ибо он любит животных и собирает их у себя: птичек и зверей. С другой стороны, словно алкоголик, он так заполняет пустоту в себе, и животные — лишь живой материал, которыми он по живому штопает свою пустоту.
И не удивительно, что многие животные и птицы у него умирают. Вроде бы и добрый, и только начнёшь им умиляться.. как вдруг, такое выкинет: по его недосмотру умрёт мохнатая душа, и тебе хочется его прибить. Но разве в любви не так? Все мы добрые в любви.. только любим мучить в себе чувства и губить их, порой со слезами смотря, как они умирают в нас.. и мы просто к ним не подходим и не спасаем их. Г. — Гуманисты.
У рассказа изумительная композиция, самой жизни. Наш герой едет в такси на представление той самой танцовщицы, в которую он был влюблён 10 лет назад. Вместе с ним едет большая клетка с птицами (больше, чем старые клетки для заключённых). Важное дополнение, ибо эта клетка — его жизнь. По дороге встречают похоронную процессию. По сути — это умер не какой то монах в монастыре, а умерла жизнь нашего героя, причём — уже давно.
И важный момент, неброский: на лобовом стекле машины, номер такси: 23. Как догадывается чуточку выпивший, и потому — чуткий читатель, это должно быть возраст той самой девушки, танцовщицы, к которой он едет сейчас, но возраст — 10 лет назад. Словно он едет, как неприкаянный дух, в Том времени, когда он мог быть жив, когда он был — жив, а не оброс животными и птицами, как тело обрастает травой в земле.
И вот в этой машине «времени», под названием — воспоминание о любви, наш герой вспоминает свою жизнь. Вспоминает о том, что дома у него остались в клетке два мёртвых королька, и он их почему-то не выкинул, а нужно бы. Или они символизируют чувства его, память о Ней, и потому ему сложно избавиться от трупиков? Всё равно что признаться: значит, я умер.. и я — умер. История корольков, пронзительна до слёз (особенно если вы чуточку выпили вина). Иногда мне жалко, что нет бессмертия души, лишь с эстетической точки зрения: было бы славно на миг разбудить от смерти Тургенева и дать ему прочитать о том, как чудесно Кавабата написал о птицах. Тургеневу бы понравилось, он бы потянулся крыльями, после векового сна небытия, и спросил бы: А Достоевский ещё спит? А Толстой? Эх.. сони. И я бы показал ему фотографию смуглого московского ангела.
- Саша… это же — ангел! Невероятная красота. Если бы Пушкин её увидел, он был бы жив, ибо не стал бы стреляться из-за какой-то там Наташи, и вся история русской литературы и судьба России изменились бы, не было бы революции.. Носик московского ангела, изменил бы лик мира. В нём не было бы войн. Саша… - Что, Иван Сергеевич? - Если бы ты меня вызвал из небытия, не для того, что бы я прочитал этот чудесный рассказ Кавабаты, а просто чтобы показать фото московского ангела в зелёной футболочке, я был бы уже — безмерно счастлив. А тут ещё и рассказ Кавабаты! Так хочется жить..
- А мне не очень, Иван Сергеевич. Махнёмся? Вы будете страдать по смуглому ангелу, а я буду в вечереющем небытие, ловить рыбку с Достоевским и рассказывать ему о самом прекрасном носике в Москве и в префектуре Исикава. - Ладно, Саша, мне пора. Привет от Петрарки. Смуглому носику привет. То есть, смуглому ангелу. Скажи ему, что на небесах, только и разговору, что о московском чудесном носике. - А разве не о море? Я слышал, что на небесах только и говорят, что о красоте моря, как огненное солнце медленно погружается в спокойную синеву моря.. - Кто тебе сказал такую чепуху? На небесах все только и говорят, что о носике московской красавицы на 23-м этаже.
Герой рассказа, купил себе двух корольков. Мальчика и девочку. Кстати, я обожаю корольков, и ещё — синичек-лазоревок. Они прелестны тем, что летают всегда — парами, как воздушные стихи, как две рифмы воздуха. Цветы воздуха. Мне часто так жаль.. идёшь по улице, голову поднимешь, и такой рай нежно мерцает в листве! Листва поёт. Лазоревки, корольки.. А люди идут, уставятся в телефоны и даже не слышат рая и красоты божьего мира не видят. Это такой пронзительный символ апокалипсиса. Рай — рядом, просто подними голову. Нет, человек замкнут в себе и убогой человечности, идёт мимо рая, снова и снова, из века в век. Всё как в любви..
Так вот, так вышло, что однажды, клетка осталась открытой и один королёк улетел. Но не далеко: на ветке пел у окошка. Для меня это самый интересный японский детектив: а кто улетел? Самочка, или… кобель, прости господи? Разумеется самец. Ну хоть недалеко. Наш герой хотел его приманить, и поймать в ловушку.. но кобель улетел, то есть, королёк. И самочка осталась одна. Что делать? Наш герой не смог достать одного самца, и достал пару. Мальчика и девочку. По идее, нужно бы выдержать их в разных клетках, познакомить.. а он сразу — в одну клетку. И вышла типичная прививка человеческого ада: любовный треугольник: в одной клетке — две девочки и мальчик.
Что началось в клетке! Оргия.. О, не думайте, ничего такого (вы же ничего такого не подумали?). Просто три сердца забились в жуткой аритмии в теле одной клетки, просто перья падали тихо, как снег в безветренную лунную ночь на острове Исикава, как лепестки сакуры, задумчиво падали бы в небо, если бы сакура одиноко росла на луне. - Саша, не было этого в рассказе.. - Ну и что, зато красиво. - Это точно.. Даш ещё посмотреть на фотографию смуглого ангела в зелёной футболочке? - Держите, Иван Сергеевич. Дарю. У меня ещё есть.. Только не показывайте Петрарке. И Пушкину. Ну, и Полине Виардо, разумеется. Бельмондо можете показать.. И Джин Сиберг.
Наш герой умилялся, как на вторую ночь, птички сдружились и уснули вместе: самочки, с двух сторон, прильнули к кобелю.. то есть, к самцу, разумеется, и уснули. А на утро… меня и героя рассказа, ждал очередной дивный японский детектив: две птички сидели на жёрдочке и в ус не дули (никому), а одна птичка — лежала в позе Ленина, на полу клетки. Загадка чрезвычайной важности (особенно, если вы выпили бокальчик вина): кто умер? Кобель.. то есть, самец, или самочка? Но какая? Та, что была в паре, молоденькая, или та, что была «вдовой» и к которой подселили новую пару? Наш герой черпал божественную благодать в этом мире птиц и зверей. И.. почти ненавидел мир людей. Он и служанку себе хотел с таким характером, и наверно.. жену. Жену-птичку.
Вы наверно наблюдали такое в жизни: люди с изувеченным сердцем, или судьбой, словно бы наделяются даром видеть многие стороны жизни, в ином спектре, почти в ультрафиолете, как некоторые животные: видеть глубже и дальше — нормальных и счастливых людей. Вот так и я порой вижу искусство. Правда.. ещё с детства, но это отдельная тема.
Просто уверен, что не так уж много читателей подметит, как милая совка, с которой у нашего героя такие странные отношения (он даёт ей мяско, совка — бочком партизанит к нему, но не решается взять, пока на неё смотрят. гг даже дуэлировал с ней и не спал всю ночь: смотрел на неё. А строптивая, гордая и.. голодная совка, не ела, мучилась и не ела. Ах.. чем не любовная ссора?), так вот, эта милая совка, мило караулила сон гг, и пела свою песенку: ти-ти-ти-ти, своим тоненьким голоском. Разумеется, человек с разбитым сердцем сразу «рентгеном» снимет главное: птичка, словно в лимбе любовном, пытается выговорить имя той самой возлюбленной гг, из прошлого: Тикоко.
Это же.. нежный ад: жить дома с птицей.. которая пытается выговорить имя твоей возлюбленной, с которой ты расстался. Мне даже не важно, имел ли именно это, Кавабата. Это ложится в строку мышления текста, ибо настоящий текст, иногда мыслит дальше автора, сам по себе.. как наши сны и сердце — в любви. Правда, мой смуглый ангел? Ты пытаешься меня забыть.. а я снюсь тебе, то енотом-непоседой, то апрельским дождём, целующим твои смуглые плечи: ах, это похоже на рай: ты идёшь по московскому парку со своим возлюбленным, он целует тебя в правое плечо… а я — дождик вечерний, целую тебя и в левое плечо и твоё милое бедро и его руку на твоё бедре и ножки твои и носик твой и шею, шею особенно нежно целую и за ушком целую, как ты любишь… твоя белая футболочка намокла, как живое письмо, на котором я губами пишу тебе признание в любви, и твои сосочки слегка набухли и заострились, и ареолы вокруг них, проступили лиловыми нимбами.. почти как цветы гелиотропы, как бы развернувшиеся на взошедший свет воспоминания обо мне.
Мои соски далеко не святые, любимая, у мужчин соски вообще, предельно глупые создания, почти как Йеху в романе Свифта, и до жути однообразные, как печальные цветы-аутисты на обочине сельских дорог на Руси, а у женщин.. они так же разнообразны и таинственны, как цветы на Мадагаскаре, как палитра лиловых теней у Писсарро, как небесное разнообразие размера стиха — у Перси Шелли. Ну вот, смуглый ангел.. я снова размечтался о тебе, неземной, и моя рецензия «поплыла», вдоль по Миссисипи, вдоль по Питерской, да по Тверской.
Даже чуточку стыдно перед читателями: моя рецензия.. буквально бредит твоими милыми сосками. Не смущайся, мой смуглый ангел. Это нормально. Я брежу тобой, мои сны, стихи, рецензии, и даже синички за окном, бредят твоими милыми сосками, и дождик летний.. Ну вот, я опять поплыл… Кому сказать, не поверят: я.. ревную тебя — к синичкам и к дождю. Не смейся, смуглый ангел. Мне так чуточку легче переносить ад ревности, что тебя целует другой мужчина. А если тебя ласкает дождь и синички бредят твоими нежными сосками, то твой возлюбленный как бы чуточку растушёвывается в пейзаже синичек и вечерних дождей и становится не таким очевидным и властным.
Однажды, наш герой купал эту выжившую пару корольков, и отвлёкся на то, как за забором дети подняли шум. Оказывается, сосед выбросил на помойку, птенца жаворонка: птенцов-девочек, выбрасывают, ибо они не поют. И вот тут важнейшая тема рассказа: почти нравственный расизм, о котором мораль не любит говорить, ибо ей пришлось бы прострелить себе мозги. Тема породы и фашистской эстетизации жизни, подчиняющейся лишь законам пользы.
Всё живое и прекрасное, которое не может «петь», словно вычёркивается из жизни. Один мерзавец, в рассказе, выгуливал свою породистую собаку, добермана (девочка), и отвлёкся на миг и не углядел, как её «покрыла» дворняжка. Всё, порода загублена. И этот мерзавец жестоко избил.. по сути, изнасилованную собаку. Типичный тоталитаризм морали: бей, распинай, запугивай.. чтобы всё шло тихо, как раньше, вне любви, соблюдая «породу». А может и не было изнасилования, и просто две собачки нашли друг друга?
Всё как в жизни. Два сердца находят друг друга.. но мораль, этот Йозеф Менгеле нравственности, вечно проделывающий опыты над сердцами и любовью, увеча их и выпестывая какую-то сверх-породу. И плевать морали, и нашему герою, что эта птичка подходит к этой птице, а этот человек — к тому. Нет, мы по живому сошьём браком или сомнением, одного человека с другим, и будем с наслаждением смотреть, как он сквозь боль тянется к.. «непородистому», кто не умеет «петь», сытой жизнью, но чья судьба поёт от любви.
Легко оказаться непородистым, для морали, и перейти во второй сорт. Как Маяковскй, был вторым сортом для Лили Брик, в «породистом» браке, просто — в браке, как Тургенев был вторым сортом для Виардо, словно брак — это выведение какой-то высшей и.. искусственной породы, которая увечит все законы человеческого, божеского и Любви. И что с того, что Тургенев любил Виардо, больше чем её муж — в 1000000 раз и умирал без неё каждый день? Мне кажется, что Кавабата в своём герое, изобразил идеальный и таинственный портрет — Судьбы, или Неба, которые в своём нравственном аутизме, и страдая от одиночества, проделывают мрачные опыты над сердцами, сшивая их с другими сердцами… не думая, что другое сердце, третье, моментально окажется для морали — непородистым и грешным, и что Бог в груди такого человека и небесная любовь — в муках будет умирать.. чтобы процветала земная любовь, тихая, сытая и глупая.
Лишь на миг в нашем гноме, сверкнула мысль сострадания к птенчику на мусорке (так в сердцах влюблённых, порой на миг вспыхивает искорка былой нежности и сострадания, к бывшему любимому). Но потом погасла.. как и жизнь его и любовь: он тоже блюдёт — породу. Мораль. Эта самочка жаворонка на мусорке — обречена на жестокую смерть: её.. изнасилуют — дети. И так вышло, что пока он «думал», корольки, которых он купал, провели много времени в ванне, и заболели.
Безумно трогательно и… болезненно, хоть и художественно сильно, Кавабата описывает процесс воскрешения корольков. Словно он не столько спасает их.. а - себя, свою жизнь умирающую, свою любовь. Он, то согревает их своим дыханием, со слезами на глазах, то держит над жаровней, отогревая.. и не замечает, что подпалил ножки, птичкам. Разумеется, чуткий читатель.. после бокальчика вина, читатель, с разбитым сердцем, сразу поймёт, что мы видим процесс дефибрилляции своего умершего сердца и жизни — Любви.
Всем нам знаком этот ад, когда мы боремся с собой, и одновременно пытаемся вычеркнуть любимого из сердца, а другой рукой, или снами, пытаемся его оживить. И получается ад, как у корольков: вверху, они ожили, а ножки… опалены и не ходят. И служанка говорит нашему гному: может убить их, чтобы не мучились? Я искренне ждал, что служанка, тайно влюбленная в нашего гнома (верю в это!), пойдёт с ним к ночной скале у моря, и покончат с собой. Он — получит возмездие за то, как невольно мучил животных, а она — получит рай воздаяния: умереть вместе с любимым.
Но ничего этого не случилось. Наш герой едет в машине под номером 23, к своей танцовщице, тоже, в некоторой мере утратившей «породу», ибо она уже не танцует так изящно, как 10 лет назад. Она многое повидала. У неё был русский любовник, который научил её русским танцам, потом она вышла замуж, у неё родился ребёнок, она развелась.. ребёнок куда-то пропал. Сердце женщины — перестало петь, загрустило, и, разумеется, это отразилось на её танце. Она снова, как птичка, которая выпорхнула когда-то из клетки, сердцем вернулась к нему, захотела увидеть его.. Но он — испугался. Себя, жизни, любви. Он сам стал, как та опалённая птица: порой наши сомнения и страхи, мораль — безбожно подпаливают ножки нашей крылатой любви.
Не птица — а живой призрак, без крыльев. В клетке, под названием — Жизнь, которую он никогда не покинет, даже если умрёт. Не хочу заканчивать рецензию на грустной ноте. Пойду досматривать чудесный фильм о любви — Интимный словарь (2003), тоже, так сказать, о трёх «птичках», заблудившихся в небе. Интересно, узнает ли жена, что её соперница, любовница мужа — внебрачная дочка-туземка (смуглый ангел!), её отца? Что это её сестра?
p.s. Хочу завести дома совушку. Назову её твоим милым именем. Ночью, в постели, робко спрошу её: смуглый ангел, (имя твоё) ты меня любишь? - Уууууууууу Всё же, это чуточку лучше, чем сходить с ума от молчания. - ууууууууу!!!!
63 понравилось
