Парашюты на деревьях

Угасающая надежда на скорую встречу с Красной Армией, создание фольксштурма, что еще более насыщало войсками район нашего действия, приближение зимы — все это не могло не отразиться на нашем настроении.

Кажется, нельзя было перенести такие условия, в которых находились мы, если не иметь перед собой цели. Но мы понимали ту ответственность, которая была возложена на нас. От нашей разведки зависело многое — успех наступления, жизнь тысяч советских воинов. Эта высокая ответственность, сознание долга придавали нам силы, помогали сохранить высокий моральный дух разведчиков от начала до конца.

Нужно было продолжать жить и бороться.

— Что вам известно о нас? — спросил я хозяина.

— Восточную Пруссию обследуют русские десантные группы. Он так и сказал: «обследуют». И это слово мне очень запомнилось.

Я не удержался, чтобы не уточнить:

— Что значит «обследуют»?

— Я тоже служил в свое время в армии, — приподняв голову и став по стойке смирно, ответил хозяин.

Лицо его замерло, глаза устремились, не мигая, на меня. Очевидно, на мгновение немец вновь почувствовал себя солдатом. — Я тоже служил в армии, — повторил он, — и кое-что в этом деле смыслю. Вас послали сюда делом заниматься, я это тоже понимаю, а что вы можете здесь делать? Смотреть, что делается у нас. Верно я говорю?

— [...]Боитесь?

— Нет. Что нам страх? Горе — вот наша беда. — Она подошла ко мне совсем близко. Испещренное морщинами старческое лицо, сгорбленные плечи, черные от работы руки — весь вид ее невольно вызывал уважение, сочувствие и доверие.

— Вы спрашиваете, где наши мужчины? — повторила она. — Их проглотила война! Мой муж погиб на русском фронте в 1915 году. Ее муж, — она показала на свою дочь, — тоже погиб на русском фронте в 1942 году. А где погибнет ее муж? — уже со слезами на глазах говорила она, показывая на внучку.

Как ни богаты растительностью прусские леса, но им не сравниться по своей красоте с родными пейзажами Белоруссии. Лес здесь неуютный, нет солнечных полян с шелковистой муравой, на которую так и хочется присесть, отдохнуть, погреться на солнышке. Осень гнилая, пожухлая, не сыплет звонкими червонцами. У нас, в Белоруссии, только старые бросовые усадьбы зарастают вот так бурьяном, лопухами да крапивой. Колючие, пекучие, неприятные, с тлетворным запахом заросли разве что только мальчишек заманивают играть в войну, остальные их обходят. А здесь такие заросли тянутся километрами, десятками километров. На отдельных участках мы встречали огромные массивы крапивы, высокой и такой чистой, словно ее пропололи.

И вот, подойдя к просеке, увидели это неповторимое зрелище — бой самцов. Мы невольно остановились. Сцепились старый и молодой лоси. Дух соперничества вывел их на поединок. Я знал, что иногда такие поединки завершаются смертельным исходом. Старый лось был значительно массивнее. Он напирал, давил массой, и молодой самец не мог противостоять ему, пятился назад, отскакивал, но тут же снова бросался вперед. Эхом отдавался лязг рогов. Чья же возьмет: сила и масса старого быка или энергия молодого?..

Но досмотреть поединок не довелось.

Готовясь к отправке в Восточную Пруссию, мы не надеялись, что попадем в такие джунгли. Глядя на карту, испещренную квадратами, с помеченным каждым хутором, мы ошибочно считали, что пруссаки превратили леса чуть ли не в парки с подстриженными кустами, асфальтированными дорожками. Оказывается, немцы сохраняли лес в первозданном своем виде.
...Нам ни в коем случае нельзя было позволить выследить себя, потому что прусские джунгли были далеко не таким надежным укрытием, как белорусские, хотя и не такие густые и ветвистые, леса. В Восточной Пруссии все зеленые массивы разбиты на квадраты. Через каждые полкилометра вдоль и поперек проходит широкая и ровная, как струна, просека. Просеки тщательно выкашивали, не давая им зарости хотя бы на несколько вершков. Так что они просматривались и простреливались насквозь

[...]нам и в голову не приходила мысль о том, что ставка Гитлера находится не где-либо в центре Германии, а именно здесь, в Восточной Пруссии, и что нам придется действовать в непосредственной близости от нее. Мы не дошли до «Волчьего логова» каких-либо 30–40 километров. И возможно, подошли бы еще ближе — ведь мы не знали, что в этой глухой лесной местности, настоящем волчьем углу, находится сам Гитлер с приближенными. ...

...Затаившись в «Волчьем логове», фюрер считал себя в полной безопасности. Вокруг были минные поля, замаскированные проволочные заграждения. Подходы к берлоге усиленно охранялись. Как бы там ни было, но сейчас это совершенно ясно, что, прослеживая наш маршрут именно в этом направлении, гитлеровские служаки все более и более били тревогу.

Поразительно было и то, что о композиторе Михаиле Клеофасе Огинском говорила простая, скорее всего малограмотная, а может, и совсем неграмотная крестьянка. Народ платил своему земляку любовью за любовь, как и Пушкину за «чувства добрые».

— Старые люди рассказывают, что Огинский каждую осень выходил за околицу провожать журавлей, когда они улетали в вырай. Человек он душевный очень был, грустил, тоску нагонял на него журавлиный крик, — мечтательно говорила женщина. — Вот и музыка у него получилась такая задушевная. Слушаешь ее, и сердце на части разрывается. Будто навсегда с гнездом своим расстаешься.

Что и говорить, необычная эта была встреча. Теперь бы я сказал - кинематографическая. Действительно, попробуйте представить себе такую картинку. Где-то в Восточной Пруссии, там, где еще находилась ставка фюрера, встречаются четверо: высокий тонкий юноша, до лица которого еще не дотрагивалась бритва, эсэсовец; второй, состарившийся уже немец, одетый в нацистскую форма, и два советских разведчика, одному из которых всего пятнадцать лет. Разная у них военная форма, разная служба, но все единодушны в одном - с нацизмом должно быть покончено.