Остров мечты

Лес рухнул, но при этом деревья не треснули, не сломались, их коричневая кора оставалась такой же шершавой, листья — такими же изумруднозелеными, ветки — такими же гибкими и упругими, — просто они утратили объём и, словно тени, легли на землю, не превратившись, однако, в однородную массу. В воздухе не было видно ни клубящейся пыли, ни разлетающихся во все стороны листьев. Лес не перестал быть лесом, не исчез, не подвергся распаду — он всего лишь потерял свои привычные очертания. Но в нём сохранились те же запахи, та же способность поглощать солнечный свет, та же глубокая тишина, в нём по-прежнему, а может быть, даже с ещё большей силой ощущалась жизнь.

Лишившись формы, лес и его обитатели не лишились своих свойств. Белые шляпки грибов были по-прежнему скользкими от слизи. В земле по-прежнему копошились насекомые. Змей по-прежнему можно было узнать по извивам глянцевито-коричневой в чёрную полосу или тёмно-серой в яркую крапинку кожи; ящериц — по быстрому промельку: вот она пробежала где-то рядом, потом замерла на мгновение и снова юркнула куда-то вбок.

А над всем этим кружило и мерцало солнечное сияние…

Стерев с лица земли хлипкие, тщедушные домишки из дерева и бумаги, уничтожив заросшие тёмным мхом дворики, Сёдзо и его единомышленники возвели на их месте современные здания, многоквартирные дома, жилые кварталы, заводы, надземные автомагистрали. Спору нет, эти конструкции из железа и бетона оказались и прочными, и надёжными, и даже красивыми. Но в конечном счёте они превратили город в нагромождение холодных каменных глыб, разве не так? Они создали замкнутое пространство, внутри которого царят холод и пустота — совсем как в заброшенной шахте. И кто же впервые в этой стране сотворил эту наглухо отгороженную от остального мира пустую, мёртвую темноту с затхлым, неподвижным воздухом? Сёдзо и его единомышленники.

Вдруг у равнодушно глядевшего в монитор Сёдзо перехватило дыхание: из тёмных недр башни среди клубящейся пыли и обломков выплыла голова и заняла собою весь экран. Разумеется, он сразу понял, что это голова манекена. Через несколько секунд изображение исчезло с экрана, и всё же он успел разглядеть, что это была женская голова, без волос, но с ярко накрашенными губами, а поскольку на этом лице не было ни единой царапины, оно казалось живым. И не потому, что напоминало человеческое лицо. Напротив, было совершенно ясно, что это лицо манекена, и, тем не менее, оно казалось живым. Заведомо неодушевлённый предмет воспринимался как одушевлённый. При мысли о том, сколь зыбкой оказалась граница между этими понятиями, Сёдзо охватила жуть. Но в самой этой жути было что-то такое, от чего сладко кружилась голова. Поймав себя на этом двояком ощущении, Сёдзо почувствовал ещё большую жуть.

Токио живёт. Впрочем, нет, именем «Токио» мы лишь условно называем гигантский организм, который, непрерывно исторгая мусор, выхлопные газы, сточные воды, тепловую энергию, радиоволны, шумы, пустые разговоры, поддерживает своё существование и, конвульсивно дыша, всё расширяется и расширяется. Так размышлял Сёдзо, вспоминая окутанную смогом панораму города, представшую пред ним, когда он стоял на мусорной горе. В сущности, Токио — не что иное, как огромная, пребывающая в бесконечном коловращении система. Её никто не создавал, не приводил в действие. И холодные в своей прочности высотные здания, и массивные надземные автострады являются порождением этой системы, в ней они дышат, задыхаются, содрогаются, мужают, а потом стареют, покрываются трещинами.

Сёдзо едва не задохнулся от охватившего его волнения. Сломанные, разрозненные, выброшенные на помойку вещи странным образом оживали. Казалось бы, вид этой грандиозной свалки должен свидетельствовать о неумолимости закона энтропии, но нет — каждая из этих вещей не превращалась в ничто, не подвергалась окончательному разрушению, а напротив, обретала новое, яркое, концентрированное бытие. У Сёдзо было такое чувство, словно перед ним лежат вытряхнутые наружу внутренности Токио — города, чьи улицы по мере урбанизации и развития высотного строительства становятся всё более пустынными, а атмосфера — всё более разреженной.