Марш Радецького та інші романи

Я был среди них единственным, кто уже заметил предзнаменования смерти на их безобидных, даже веселых, во всяком случае невозмутимых лицах. Казалось, они впали в некое подобие того эйфорического состояния - предвестия смерти - которое судьба так часто дарует умирающим. И хотя они, еще целые и невредимые, сидели за столиками, пили водку и пиво и хотя я делал вид, будто принимаю участие в их дурацких шутках, я казался себе кем-то вроде врача или санитара, который видит, что его пациент умирает, и радуется, что умирающий еще ничего не знает о своей близкой кончине. И все же меня не оставляло тягостное чувство, какое, наверное, возникает у иных врачей или санитаров перед лицом смерти и при эйфории умирающего, то есть в минуты, когда они растеряны и толком не знают, не лучше ли сказать обреченному, что он вскоре должен умереть, вместо того чтобы радоваться тому благоприятному факту, что он уйдет из жизни, ничего не подозревая заранее.

Тогда, незадолго до большой войны, в моде было насмешливое высокомерие, тщеславное причисление себя к так называемому "декадансу", к наполовину наигранной и утрированной усталости и беспричинной скуке. В этой атмосфере провел я свои лучшие годы. В этой атмосфере чувства с трудом находили себе место, а страсти и вовсе были под запретом. У моих друзей были мелкие, незначительные "liaisons", женщины, которых сбрасывали с себя, а иногда и одалживали, как дождевик; женщины, которых забывали, как зонтики, или намеренно оставляли, как ненужные пакеты, на которые не оглядываются из страха, что их могут принести вдогонку. В кругу, в котором я вращался, любовь считалась заблуждением, помолвка чем-то вроде апоплексии, а женитьба - хронической болезнью. Мы были молоды. О женитьбе хотя и думали как о некоем неизбежном шаге в жизни, но примерно так, как думают о склерозе, который неминуемо наступит, вероятно, лет через двадцать или тридцать.

Я жил среди веселой, даже распущенной компании молодых аристократов, того слоя, который наряду с художниками был мне в старой империи милее всех прочих. Я разделял с ними скептическое легкомыслие, меланхоличную нескромность, греховную беспечность, высокомерную склонность к уединению - все признаки упадка, приближения коего мы тогда еще не видели. Над бокалами, из которых мы так задорно пили, уже скрещивала свои костлявые руки невидимая смерть. Мы весело бранились, бездумно кощунствовали. Одинокий и обремененный годами, далекий и словно застывший и тем не менее близкий всем нам и вездесущий в этой большой и пестрой империи, жил и царствовал старый император Франц Иосиф. Возможно, в потаенных глубинах наших душ дремали те виды уверенности, которые зовутся предчувствиями, - прежде всего, уверенность в том, что старый император умирает тем вернее, чем дольше он живет, а с ним вместе умирает монархия, не столько наша отчизна, сколько наше царство, нечто более значительное, обширное, возвышенное, нежели только отчизна. Из наших тяжелых сердец вылетали легкие остроты, из нашего чувства, что мы обречены смерти, - безумная радость от каждого подтверждения жизни: от балов, от молодого вина, от девушек, от еды, от увеселительных прогулок, от безумств любого рода, от бессмысленных эскапад, самоубийственной иронии, необузданной критики, от Пратера, от колеса обозрения, от театра Касперле, от маскарадов, балета, от легкомысленных любовных игр в уединенных ложах Придворной оперы, от маневров, которые мы прогуливали, и даже от тех болезней, которыми нас иногда награждала любовь.

Сотни тысяч раз был размножен император Франц-Иосиф в обширной стране. Ему спас жизнь герой Сольферино. Герой Сольферино состарился и умер. Теперь его пожирали черви. И его сын, окружной начальник, отец Карла Йозефа, тоже старился. Скоро и его будут пожирать черви. Только император, один император, казалось, состарился однажды раз и навсегда в определенный день и час, и с того часа навеки остался закованным в свою ледяную и вечную, серебряную и ужасную старость, как в панцирь из внушающего благоговение кристалла. Годы не смели к нему подступиться. Все синее и жестче становился его взгляд. Даже милость его, простертая на семейство Тротта, была бременем из колющего льда. И Карлу Йозефу становилось холодно под синим взглядом своего императора.

Он состоял в своеобразных отношениях с едой. Казалось, что наиболее примечательные куски он поедал глазами, его эстетическое чувство прежде всего поглощало сущность блюда, в известной мере его "духовную сущность", пустой остаток, попадавший затем в рот и в кишечник, не интересовал его и поглощался поэтому с великой поспешностью. Красивый вид кушанья доставлял старому Тротта не меньше удовольствия, чем его простая консистенция. Ибо он был сторонником так называемого «бюргерского» стола: дань, которую он платил своему вкусу, так же как и своим убеждениям (последние он называл "старческими"). Так он ловко и удачно сочетал удовлетворение своих желаний с высшими требованиями долга. Он был спартанцем. Но он был и австрийцем.