Цитаты из книги A Grief Observed

Кстати, а где Бог? Это один из самых тревожных симптомов. Когда вы счастливы, настолько счастливы, что не видите смысла к Нему взывать и уже готовы счесть Его заповеди досадной помехой или, наоборот, когда вы в ясному уме и доброй совести возносите Ему благодарения и хвалы, вас – так, по крайней мере, кажется, -- примут с распростертыми объятиями. Но стоит придти к Нему в отчаянии, когда помощи ждать неоткуда – и что же? Дверь захлопнулась перед носом. Вы слышите, как изнутри ее запирают на двойной засов, и все, тишина. Убирайся восвояси. Ждать бессмысленно – тишина становится только убийственней. В окнах темно. Дома никого нет. Да и был ли там кто-нибудь? Когда-то вы думали, нет, наверняка знали, что дом обитаем, а сейчас... Что все это значит? Почему Он лезет со своими заповедями, когда мы счастливы, и явно не спешит помочь в беде?

Сегодня вечером я попробовал поговорить об этом с К. Он напомнил, что похоже было и с Христом на Кресте. «...зачем Ты меня оставил?» Да, я знаю. Но разве от этого легче понять?

А еще – никто никогда не говорил мне, что скорбь так ленива. Если не считать работы – колесо должно вертеться, как всегда – малейшее усилие мне в тягость. Куда там писать, прочитать письмо – и то невмоготу. Даже побриться... Да и какое значение имеет сейчас, гладкие ли у меня щеки. Говорят, будто несчастному нужно хоть на время «забыться», то есть уйти от себя самого. Возможно, но лишь настолько, насколько тому, кто устал, как собака, нужно второе одеяло в холодную ночь – он, скорее, предпочтет лежать и мерзнуть, чем встанет, чтобы его достать. Легко понять, почему одинокие люди опускаются, становятся сначала неряшливыми, потом -- грязными и, наконец, отвратительными.

А порой откуда-то изнутри неожиданно начинает подниматься увещевающее воркованье: "Мол, не стоит так сильно отчаиваться, жизнь больше любви, ты ведь бывал счастлив и до того, как встретил Е. У тебя было много, как теперь принято говорить, возможностей... Ну, будь молодцом... В конце концов, люди и не с таким горем справляются»... Слышать этот лепет стыдно, хотя на мгновение кажется, будто в нем и впрямь что-то есть. Но тут же подкатывает горячечная память, и все «благоразумие» рассыпается в прах.

Другие, напротив, скорбят громко и бурно. Мадлен плачет. Я же предпочитаю молча умирать от горя. Во всяком случае, это честней и чище, чем плескаться в приторно-сладкой, липкой водице жалости к себе. И даже когда я сам предаюсь этому извращенному удовольствию, знаю, что оно уводит меня от Е. Поддайся на его приманку – и тут же на месте женщины окажется кукла. Но, слава Богу, память о ней так сильна (а она всегда будет так сильна?), что удерживает от этого соблазна.

Я всегда мог, да и сейчас могу искренне молиться о других усопших, но стоит вспомнить о Е. – тут же начинаю запинаться, теряюсь и столбенею. Охватывает удушливое чувство нереальности происходящего, как будто кричишь ни о чем в никуда.

Причина ясна, как день. Узнать действительную цену веры можно лишь тогда, когда на карту поставлена жизнь. Легко рассуждать о прочности и надежности веревки, если она нужна только для того, чтобы перевязать ящик. Но, допустим, вам предстоит повисеть над этой веревке над пропастью – и тут же становится ясно, насколько вы доверяете ей на самом деле. Так же и с людьми. Много лет я был убежден, что полностью доверяю Б.Р. Но потом наступил день, когда мне предстояло решить, могу ли я поделиться с ним действительно важной тайной. И я увидел свое «доверие» в совершенно неожиданном свете, точнее, понял, что никогда не было. Вера испытывается только настоящей опасностью...

...Расскажите мне об истинах веры – и я послушаю вас с радостью. Напомните о религиозном долге – буду слушать из вежливости. Только не говорите мне о том, что «религия утешает», иначе я заподозрю, что вы чего-то не понимаете.

Или же простодушно верите в сладкие байки насчет «встречи на другом берегу». Они – не из Писания, а из глупых песен и пошлых религиозных картинок. В Библии ничего подобного нет. Верить им невозможно: мы знаем, что там будет совсем иначе. Реальность никогда не повторяется. В одну и ту же реку не войдешь дважды. Именно этого так и не поняли доморощенные тайновидцы: «Жизни за чертой так похожа на нашу...»

...Помню, до чего же я был поражен, когда много лет назад ясным летним утром увидел, как на приходское кладбище вошел крепкий, жизнерадостный работяга с мотыгой и лейкой в руках, и, захлопывая калитку, на ходу бросил дожидавшимся его приятелям: «Ну пока, пойду проведаю маму». Он имел в виду, что собирается прополоть, полить и привести в порядок ее могилу. Меня всегда ужасали кладбищенские сантименты, но теперь я думаю, что тех, кто может последовать примеру этого человека (а я не могу!), осуждать не стоит. Три на пять футов клумба стала «Мамой», ее символом, ниточкой, соединяющей с ней. Поэтому ухаживать – значит, навещать. Могила и образ -- две одинаково беспомощные попытки вернуть безвозвратное, увидеть незримое. Образ даже ущербней – им можно вертеть, как хочешь. Он будет улыбаться или хмуриться, будет веселым, нежным, дерзким, даже грубым, -- словом, все, что прикажете. Будет послушным, как марионетка. Но нет, не совсем. Память, слава Богу, все еще слишком свежа; в любую минуту могут нахлынуть незваные воспоминания и вырвать веревочки из рук. Но со временем образ становится все зависимей, все покорней. Не то что клумба – реальность, такая же упрямая и неподатливая, какой при была при жизни Мама. Какой была Е.

Сегодня я встретил знакомого, с которым не виделся лет десять. Все это время я думал, что довольно неплохо помню его внешность и голос. За первые пять минут общения с живым человеком от жившего в моей памяти образа не осталось и следа. Но это не потому, что мой знакомый так переменился. Напротив, все время нашего разговора мне казалось, что я просто забыл, как, на самом деле, он думал, чего не любил, о чем знал и как запрокидывал голову. Мне были известны его привычки и я припомнил их, как только мы встретились. Но за время его отсутствия портрет, нарисованный моим умом, потускнел, стерся, и поначалу я подумал, что приятель изменился до неузнаваемости – настолько живой человек был не похож на десять лет лелеемый мною образ. А что если так случится и с памятью о Е.? Или уже случилось? Медленно, бесшумно – так бывает в ночной снегопад – обрывки моих воспоминаний заметают ее черты, и скоро они совсем скроются из виду. Десять минут, ну хотя бы десять секунд присутствия живой Е. могли бы прогнать этот морок. Но даже если мне будут даны эти десять секунд, уже на одиннадцатую снова повалит снег. Острый, резкий, отрезвляющий запах ее непохожести исчез навсегда.

Это разделение ждет всех. Какое-то время я думал, что мы с Е. как-то особенно несчастны в своей оторванности друг от друга. Но, наверное, это удел всех любящих. Она как-то сказала: «Даже если мы умрем в одну минуту лежа рядом друг с другом, все равно наступит разлука, которой ты так боишься». Конечно, тогда она не знала, и тем более, не знал я. Но Е. была близко от смерти, достаточно близко, чтобы попасть в цель... Время, пространство и плоть – вот телефонные провода, соединявшие нас друг с другом. Перережьте один или уберите все – разве тут же не прервется беседа?

Как долго, как светло и утешительно беседовали мы в прошлую ночь! Нет, не совсем «мы». Даже у «единой плоти» есть свои пределы. На самом деле, человек не способен полностью разделить с ближним его слабость, боль или страх. Вам может быть плохо, очень плохо, возможно, почти так же, как и другому, но я ни за что не поверю, если кто станет утверждать, будто испытывает совершенно ту же боль. Нет, совсем иную... Взять хотя бы страх. Самый обычный животный страх, ужас живого организма перед неминуемой гибелью. Удушливое чувство, будто ты – крыса в капкане, разделить невозможно. Ум еще способен со-чувствовать, но тело вряд ли. Хотя телам любящих что-то похожее известно. Любовная близость учит нет, не сливаться , а откликаться, восполнять, вбирать в себя жизнь, которая всегда будет отличаться от твоей. Мы об этом знали. У меня были свои горести, у нее – свои. Конец ее печалей мог быть началом моих. Мы шли по разным дорогам. Эта жестокая правда, бесчеловечные правила движения – «вам, мадам, направо, а вам налево, сэр» -- всего лишь начало того разделения, которое довершает смерть.

Впрочем, женитьба открыла мне одну истину: это неправда, будто религию придумали для утоления подсознательных ненасытных желаний, и она заменяет нам секс. В течение этих нескольких лет мы упивались любовью, такой разной – возвышенной и дурашливой, романтичной и вполне земной; иногда тревожной, словно грозовые раскаты, а порой тихой и уютной, как домашние тапочки. Каждое движение души было услышано, каждый изгиб тела -- обласкан. Так что если Бог и впрямь оказался бы всего лишь «суррогатом страсти», мы довольно скоро должны были потерять к Нему всякий интерес. Кому нужен суррогат, если можно «пить из источника»? Но все оказалось иначе. Мы оба знали: нам нужно что-то еще, помимо друг друга, – это было совершенно иное «что-то» и совсем иная жажда... Если любящие обладают друг другом, это вовсе не значит, что им больше не нужно читать, или есть – или дышать.

Что подумала бы Е. /жена. ее звали Джой, но домашние - Еленой, за любовь к античности/ об этой ужасной тетради, к которой тянет меня снова и снова? Сказала бы, что все это – сплошное душераздирательство? Где-то прочитал: «Всю ночь я не спал из-за зубной боли и думал о том, что у меня болят зубы и я лежу без сна». Такова сама жизнь. В каждом страдании неизбежно присутствует его «тень» или «отражение», рефлексия: вы не только страдаете, но не перестаете размышлять о том, как вам плохо. Я не просто скорблю, но проживаю каждый бесконечно долгий день, думая о том, что живу в скорби. Я пытаюсь писать, но, кто знает, может быть от этих записок становится только хуже? Может, это они поддерживают унылое и однообразное верченье мысли? Но что я могу поделать? Нужен какой-то наркотик, а чтение для меня сейчас наркотик недостаточно сильный. Вот я и пишу все это (все ли?... нет, лишь одну мысль из сотни), чтобы хоть немного отстраниться от того, о чем думаю. Примерно так, я стал бы защищать свою тетрадь перед Е.

Хотя сама Е., полностью осознавая, что умирает от рака, как-то призналась, что почти избавилась от давнего страха перед ним. Стоило болезни подступить совсем близко, ее имя перестало пугать. Я кажется понимаю почему, и это не пустой домысел. Человек никогда не встречается с абстрактным Раком, Войной, Несчастьем (или Счастьем). Мы проживаем только «именно этот час», только «сию минуту». Всевозможные падения и взлеты. Множество темных пятен на наших самых светлых днях и проблески света – на самых черных. Увидеть целиком, со всеми последствиями, то, что привычно называют «событием как таковым» невозможно.

Поначалу я очень боялся бывать в тех местах, где мы были счастливы – в нашей любимой пивной, в нашем любимом лесу. Но все же я заставил себя приходить туда -- подобно тому, как выжившего в аварии летчика при первой же возможности снова отправляют в полет. К моему удивлению, ничего особенного я не почувствовал – ее отсутствие в равной мере мучительно везде. Оно вообще не ограничено пространством. Тот, кому запретили есть соль, вряд ли различит, что в одном продукте ее меньше, в другом больше – сам вкус привычной еды для него изменился раз и навсегда. Вот так и со мной. Сама жизнь теперь неузнаваемо-другая. Отсутствие Е. – это как небо, распростертое над всем миром. Нет, это не совсем так. Есть одно «пространство», в котором без нее особенно тяжко, и мне никуда от него не деться. Я имею в виду собственное тело. Прежде оно что-то значило, потому что его любила Н. Сейчас это пустая коробка, вымерший дом. И все же не надо себя обманывать: оно снова станет мне дорого, как только я подумаю, что ним может что-то случиться.

Мне никогда не говорили, что скорбь так похожа на страх. Бояться, вроде бы, нечего, но все равно страшно. Та же мелкая дрожь в желудке, то же смятение, комок в горле… То и дело нервно сглатываю.

Иногда чувствуешь себя, как после небольшой попойки или легкого сотрясения. Словно кто-то протянул невидимую завесу между мной и миром. Трудно поддерживать разговор, вернее, трудно хотеть его поддерживать. Мне совсем не интересно, о чем говорят люди, но хочется, чтобы они были рядом. Особенно жутко в те часы, когда дома никого нет. Пусть приходят, но только пусть беседуют друг с другом, а не со мной.

Чувства, чувства, и снова чувства. Но попробуем порассуждать. Разве со смертью Е. рухнула вселенная? Тогда почему я должен сомневаться в том, во что верил прежде? Да, подобные беды случаются каждый день. Бывает и пострашней. Все это я, бесспорно, допускал. Меня предупреждали, да и сам я себя предупреждал: не стоит полагаться на земное счастье. Обещано нам было совсем другое – страдания. Без них не обойтись никак. Больше того, нам сказали: «Блаженны плачущие» -- и я на это согласился. Словом, ничего нового, получил, что просил. Конечно, одно дело, когда горе случается с другими, и совсем иное – когда с тобой, причем не в воображении, а въяве. Но, положа руку на сердце, есть ли хоть какая-то разница? Никакой. По крайней мере для человека который искренне верует и неподдельно сострадает. Ясней ясного: если моя хижина рухнула от одного удара, значит, это был карточный домик. Вера, которая «все это допускает» -- вовсе не вера, а игра воображения. «Допускать» -- не значит сочувствовать. Если бы мне и впрямь было дело до всех скорбей мира, я бы не так выл от собственной скорби. Все это время я носился с придуманной «верой», играл в бирюльки, на которых было написано «болезнь», «боль», «одиночество», «смерть». Оказалось, я доверял веревке лишь до тех пор, пока не понадобилось испытать ее прочность на себе. Теперь же пришлось – и никаких иллюзий на свой счет у меня больше нет.