Лемерль оказался холодным любовником, отрешенным, в страсти безмолвным, аки демон. Он притягивал женщин, но словно не замечал их интерес. Верность тут ни при чем. Порой имеющий один плащ не утруждается покупкой второго — так и было у нас с Лемерлем.

«Неужто ты не можешь оставить все как есть и освободиться от прошлого?»

Опять я со своими романтическими выдумками. Джордано этого не выносил, высшей поэзией для него была математика.

Актеры, путники и цыгане отлично подходят на роль козлов отпущения во время всякой беды — неурожая, голода, дурной погоды или чумы.

Люди постоянно убивают друг дружку. Я по крайней мере честен. Я не делаю это во имя Господа.

Лучше питать собой картошку, чем угодить в непонятный рай или в беспросветный ад…

Человек не властен изменить стихию, из которой рожден.

Я никогда не боялась высоты. Признаться, я ее обожала. Стоит подняться повыше, и все под тобой одинаковы: мужчины, женщины, простолюдины, короли - будто сословия и достаток всего лишь обман зрения, а не дар Божий.

Обстоятельства сильнее человека.

Демоны демонами, но человеку гораздо опаснее грязная вода, тухлое мясо, да отравленный хворью вроздух.

Жанетта учила меня ценить сны. "Они подобны волнам, - говорила она, - подобны рекам, что несут нас. Что только не таят их глубины, какие только водовороты их не кружат. Кто сумеет, тот прочтет в них правду." Сны нужно читать как книгу, а не бояться их. Знаний лишь дурак боится.

Люби редко, но метко.

Часто женщины слышат то, что им хочется услышать...

«Жестокость — особое оружие, с ее помощью лучше не рубить с плеча, а свежевать.»

«В один прекрасный день даже самая тихоня, самая смиренница может восстать против своего отца.»

В детстве меня вечно наказывали за подобные увлечения, — называли это праздным интересом, вероятно, чтоб не спутать с усердным тупомыслием моих благочестивых наставников. Но от природной пытливости никто меня так и не смог отучить. Пусть это кощунство, но слова Господь таковым создал то или иное нисколько ни в чем меня не убеждают.

Кроме того, ей свойственна достойная сожаления порядочность, и если узнает, что я замышляю, то, скорее всего, попытается меня остановить. Нет, моя милая; совестливость — это как раз то, в чем я в этой гастроли меньше всего нуждаюсь.

Что за радость чуткий зритель, — жадный зритель, уж прости за такое слово, — в полной мере способный оценить размах моего таланта. Ради такого момента стоит жить.

Каков мой первый выход, а? Разве не ясно, что я рожден для сцены — или, если угодно, для виселицы; по правде говоря, одно другого стоит.

От того дня мало что осталось в моей памяти. Любой обрывок — как нож по сердцу, но иногда прошлое является мне в застывших картинах, как в свете волшебного фонаря.