Малое собрание сочинений

У Чепурного, после краткой жизни в Чевенгуре, начало болеть сердце от присутствия в городе густой мелкой буржуазии. И тут он начал мучиться всем телом - для коммунизма почва в Чевенгуре оказалась слишком узка и засорена имуществом и имущими людьми; а надо было немедленно определить коммунизм на живую базу, но жилье спокон века занято странными людьми, от которых пахло воском. Чепурный нарочно уходил в поле и глядел на свежие открытые места - не начать ли коммунизм именно там? Но отказывался, так как тогда должны пропасть для пролетариата и деревенской бедноты чевегурские здания и утварь, созданные угнетенными руками. Он знал и видел, насколько чевенгурскую буржуазию томит ожидание второго пришествия, и лично ничего не имел против него. Пробыв председателем ревкома месяца два, Чепурный замучился - буржуазия живет, коммунизма нет, а в будущее ведет, как говорилось в губернских циркулярах, ряд последовательно-наступательных переходных ступеней, в которых Чепурный чувством подозревал обман масс.

-Знаешь, Копенкин, когда я в воде - мне кажется, что я до точности правду знаю... А как заберусь в ревком, все мне чего-то чудится да представляется...
-А ты занимайся на берегу.
-Тогда губернские тезисы дождь намочит, дурной ты человек!
Копенкин не знал, что такое тезис, - помнил откуда-то это слово, но вполне бесчувственно.
-Раз дождь идет, а потом солнце светит, то тезисы ты не жалей, - успокоительно сказал Копенкин. - Ведь все равно хлеб вырастет.
Чепурный усиленно посчитал в уме и помог уму пальцами.
-Значит, ты три тезиса объявляешь?
-Ни одного не надо, - отвергнул Копенкин. - На бумаге надо одни песни на память писать.
-Как же так? Солнце тебе - раз тезис! Вода - два, а почва - три.
-А ветер ты забыл?
-С ветром четыре. Вот и все. Пожалуй, это правильно. Только знаешь, если мы в губернию на тезисы отвечать не будем, что у нас все хорошо, то оттуда у нас весь коммунизм ликвидируют.

Завтра у низ труда и занятий уже не будет, потому что в Чевенгуре за всех и для каждого работало единственное солнце, объявленное в Чевенгуре всемирным пролетарием. Занятия же людей были не обязательными, - по наущению Чепурного Прокофий дал труду специальное толкование, где труд раз навсегда объявлялся пережитком жадности и эксплуатационно-животным сладострастием, потому что труд способствует происхождению имущества, а имущество - угнетению; но само солнце отпускает людям на жизни вполне достаточные нормальные пайки, и всякое и увеличение - за счет народной людской работы - идет в костер классовой войны, ибо создаются лишние вредные предметы. Однако каждую субботу люди в Чевенгуре трудились, чему и удивился Копенкин, немного разгадавший солнечную систему жизни в Чевенгуре.

Чепурный не знал, что существует всеобщая истина и смысл жизни - он видел слишком много разнообразных людей, чтобы они могли следовать одному закону. Некогда Прокофий предложил Чепурному ввести в Чевенгуре науку и просвещение, но тот отклонил такие попытки без всякой надежды. "Что ты, - сказал он Прокофию, - иль не знаешь - какая наука? Она же всей буржуазии даст обратный поворот: любой капиталист станет ученым и будет порошком организмы солить, а ты считайся с ним! И потом наука только развивается, а чем кончится - неизвестно".

Копенкин писал Дванову печатными буквами:
"Дорогой товарищ и друг Саша! Здесь коммунизм, и обратно, - нужно, чтоб ты скорей прибыл на место. Работает тут одно летнее солнце, а люди только нелюбовно дружат; однако абы полушалки вымогают, хотя они приятные, чем ясно вредят. Твой брат или семейная родня мне близко не симпатичен. Впрочем, живу как субъект, думаю чего-то об одном себе, потому что меня далеко не уважают. Событий нету - говорят, это наука и история, но неизвестно. С революц. почтением Копенкин. Приезжай ради общей идейности"

Человек дошел до Дванова и Гопнера и спросил у них:
-Скажите мне, пожалуйста, вот у меня коммунизм стихией прет - могу ли я его политикой остановить иль не надо?
-Не надо, - сказал Дванов.
-Ну, а раз не надо - о чем же сомнение? - сам для себя успокоительно ответил человек и вытащил из кармана щепотку табаку. Он был маленького роста, одетый в прозодежду коммуниста - шинель с плеч солдата, дезертира царской войны - со слабым носом на лице.
Дванов узнал в нем того коммуниста, который бормотал спереди его на собрании.
-Откуда ты такой явился? - спросил Гопнер.
-Из Коммунизма. Слыхал такой пункт? - ответил прибывший человек.
-Деревня, что ль, такая в память будущего есть?
Человек обрадовался, что ему есть что рассказать.
-Какая тебе деревня - беспартийный ты, что ль? Пункт есть такой - целый уездный центр. По-старому он назывался Чевенгур. А я там был, пока что, председателем ревкома.
-Чевенгур от Новоселовска недалеко? - спросил Дванов.
-Конечно, недалеко. Только там гамаи живут и к нам не ходят, а у нас всему конец.
-Чему ж конец-то? - недоверчиво спрашивал Гопнер.
-Да всемирной истории - на что она нам нужна?