Капли дождя набрасываются на шляпы и дома. Когда-то я так же подходил к стеклу. Искал в нём уединение. Природа в окне, как приют для одиноких и трезвых. Потолок, стенка и грязь давят на психику. Изолированность устремляется по венам к сердцу, а прежний мир становится фотографией в альбоме. Дверь забирает у тебя возможность вырваться и убежать к вечерней дымке из детства. Только и остается листать дерьмовую литературу, да смотреть в никуда. Пейзаж за окном трансформируется в портрет близкого друга. На его лице тебе уже знакомо большинство морщин – ворон на ветвях, куст сирени вблизи протоптанной тропинки... Узнаешь школьника, который возвращается домой, разговаривая с самим собой. Такому другу не нужны слова, ведь с ним легко молчать.
Схожие мысли вызывает 39-летний персонаж "Приговора" – Такэо Кусумото. Мне всегда нравилось наблюдать за человеком, который не спит наедине с собой. Такой публики чертовски мало. Наверное, поэтому я люблю литературу, где персонажи рефлексируют и изучают свой контекст. Они с упоением царапают идеи в карманные блокноты, рассуждают о месте человека в природе и пишут письма любимой женщине. При этом их алфавит свободен от пустоты и безмерности. Ты читаешь строки и на подкорке ощущаешь – караваны фраз слишком быстро уходят к горизонту. Что, впрочем, звучит парадоксально, ибо в "Приговоре" более тысячи страниц. Меня до сих пор удивляет, как я не слышал про книгу раньше.
Он обвёл взглядом камеру — окно, календарь, Мадонна с младенцем… Холодно.
Контекст определен – это камера [1] и четыре стены. В нулевой зоне, где находится Такэо, есть и другие заключенные. Все они смертники, которые ожидают последнего мгновения. Признаться, я никогда не увлекался скрупулезным изучением тюремной специфики. Потому для меня было нелепым, что в романе (на его страницах 1965 год) многие японские заключенные ждут казнь больше десяти лет. Человек продолжает существовать, читать книги, сохранять заметки, обмениваться письмами и наблюдать за птицами. Минута, когда за тобой придут, остаётся не раскрытой. Здесь и пульсирует тонкой нитью лейтмотив "Приговора" – страх. В паре с длительной изоляцией от внешнего мира они давят на психику, превращая человека в особое существо – заключенного, у которого забирают мечты.
Я боюсь умирать.
Такие истории, особенно в литературе, часто переплетены религиозной нитью. Человеку чуть легче умирать, веруя, что где-то там в небесах его ожидает новое бытие в лучах радости и осмысленности. Иисус воскрес, Фома уверовал, Достоевский переродился и прочая атрибутика, которая характерна диалогам на таких страницах. В канве романа это в основном отражено за счёт лестницы Иакова – одной из моих любимых библейских глав. Здесь она красиво переплетается с сюжетом, точнее, с внутренним ощущением основного персонажа. Осталось определить – спускается Такэо во тьму, поднимается к свету или то (материальное) и другое (духовное) происходит одновременно в лучших традициях дуализма. Безусловный плюс автору, он сохраняет свободу для читательских интерпретаций не только на уровне метафор, но и в беседах о вере.
Моё будущее забито названиями книг, которые я наметил прочесть.
По структуре в книге семь [2] частей. Больше всего меня зацепили две: "О зле" и "Лучезарные цветы". Объём романа немалый, потому наивно было предполагать, что контекст не выйдет из тюремной клетки. Рассказы о заключенных нулевой зоны сменяются историями о бомбардировках Японии в военное время, о митингах вблизи тюрьмы. Отдельно упомяну врача Тикаки. Поначалу мне казалось, что он как проводник, имеет возможность перемещаться между внешним миром и внутренним. Теперь я склоняюсь к другому образу – Харону. Он встречает души и перевозит их по реке в царство мертвых. Ох, ненавязчивое упоминание ладьи Харона и ощущение качки в сновидениях Такэо… выглядит художественно великолепно, это пять баллов.
Часть "Лучезарные цветы" – глава про письма к девушке, с которой Такэо ведёт переписку на протяжении двенадцати месяцев. Он просыпается, падает за маленький столик на фоне серых стен и начинает рисовать лепестки фраз. За окном играют воробьи, до тебя доносится пульс внешнего мира – звон колокола в храме, шум листвы и пение птиц. В эти минуты водить карандашом особо легко, слова для её письма странным образом сами укладываются в строчки. Я разделил эту грусть. Ведь невозможно снести стену и доплыть до её острова. Прикосновения, улыбка, взгляд – все это остаётся лишь на бумаге, в форме такого, на самом-то деле, несовершенного языка. Вдохновляет, что Эцуко рассказывает о своём мире и сомнениях. Сохранил бы её письмо, где она нарисовала камеру Такэо, которую никогда не видела. Впрочем, читателю не показывают алфавит девушки, в этом эпизоде для него доступны только слова заключенного.
Вот так,
Лепестком сакуры,
Отлетит моя жизнь.
По итогам.
Я бы мог рисовать рецензию на эту книгу в течение недель. Горизонт интересных эпизодов привлекает своей бескрайностью. В целом, роман прекрасен, у него неплохой уровень вовлеченности. Автор вытащил тему казни в полной мере, при этом оставил выбор за читателем, нет… толстовской трости. Страницы, на мой взгляд, неплохо так подчёркивают нелепость человеческих ритуалов. Листаешь и поражаешься.
По ходу чтения, кстати, привыкаешь к Такэо, к его умению почувствовать перспективу других людей. По сути, тут не зря девять раз упоминается Достоевский. Своеобразное перерождение есть и у главного персонажа. В камере нас встречает совсем другой Такэо, нежели в третьей части "О зле", где читателю расскажут о преступлении в подробностях. Да и если говорить об ассоциациях, я бы привёл сюда тексты Достоевского. Например, "Идиота".
Так же порадовали отсылки к Гюго – Отверженные и Последний день приговоренного к смерти . Второго, увы, всё никак не прочитаю.
[1] – Номер Кусумото 610. Возможно, 6 глав основной книги и 1 глава подарок девушке. Хотя, скорее всего, личный номер символизирует падение персонажа и дальнейший спуск по лестнице.
[2] – Семь частей в оглавлении "Приговора". Заключенным разрешается хранить не более семи книг одновременно.
178 понравилось
