Цитаты из книги Histoire d'O

абсолютное подчинение воле другого (как это случается делать мистикам и влюбленным) несет в себе определенное величие и даже радость; это радость видеть себя (наконец-то) избавленным от своих собственных желаний, интересов и личных комплексов.

Что может быть неприятней ожидания? Люди, которые находятся в его власти, легко узнаваемы, главным образом, по их отсутствующему взгляду. Они как бы есть, и их как бы нет.

Единственный вид свободы, к которому мы по-настоящему чувствительны, это свобода, приводящая другого в состояние рабства.

Он также потребовал, чтобы ей удалили волосы, заявив, что только это делает ее совершенно голой.

«Нет ничего страшнее, чем попасть в руки живого Бога». Нет, думала она сейчас, куда ужаснее быть отвергнутым им.

Любящие Бога и оставленные им во мраке ночи терзают свою память и ищут там причины своим бедам.

что может быть неприятнее ожидания? люди, которые находятся в его власти, легко узнаваемы, главным образом по их отсутствующему взгляду.

Он, наверняка, подглядывал за ними сейчас, и она была счастлива, от того, что была постоянно открыта для него, что ей негде было спрятаться ни от его рук, ни от его взглядов. Ей сладостна была эта темница.

Он еще был слишком молод, чтобы знать, сколько подчас бесстыдства и похоти скрывается в женщинах под маской напускного безразличия.

Она давно знала, что женщины куда более жестоки и беспощадны, чем мужчины, и еще раз получила тому доказательство.

Жаклин окружала себя мужчинами не столько потому, что они нравились ей, сколько ради постоянного доказательства себе самой, что она способна вызывать в них желание и любовь. Но жить с любовником — это совсем иное. Это значит потерять себя, потерять всякие шансы на будущее: на семью, на карьеру, и в конечном итоге, жить так, как ее мать жила с отцом Натали — и вот это уже было совершенно немыслимо для Жаклин.

Из всей долгой тирады, изобиловавшей всевозможными непристойностями, О. запомнила только самый конец, там, где он говорил, что любит ее. Какого признания после этого она еще хотела?

Но любовь к Рене и его ответное чувство совершенно обезоружили ее. Не то чтобы лишили женских чар, а просто убили в ней всякое желание использовать их. Тогда она была беззаботна и дерзка, любила танцевать и развлекаться, кокетничая с мужчинами и кружа им головы. Но она редко подпускала их к себе. Ей нравилось сводить их с ума своей неприступностью, чтобы потом, сделав их желание еще неистовее, отдаться, всего лишь раз, будто в награду за пережитые мучения.

Он может издеваться над ней, может мучить ее, но оставаться безразличным он не имел права.

Висевшие над комодом старинные часы неторопливо тикали, отмеряя время человеческим жизням.

Возлюбленный хотел от нее только одного — полной и безоговорочной доступности. Ему недостаточно было просто ее открытости и покорности, он искал в этом абсолюта. В ее внешности, в ее манере поведения не должно было быть ни малейшего намека на возможность сопротивления или отказа.

Корсет, стягивая тело, заставлял ее все время держаться прямо, цепи постоянно напоминали о покорности, плеть — о послушании, молчание стало ее последним убежищем.

Пресыщение болью и сладострастием — это почти всегда потеря остроты чувств, а потом — безразличие и сон.