Георгий Иванов, Ирина Одоевцева, Роман Гуль. Тройственный союз. Переписка 1953-1958

Сейчас романы уже неинтересны. Больше и читаю старые эпистолярии. Есть сборник «тройственный союз» переписки 53-58 гг. Р.Гуля, И.Одоевцевой, Г.Иванова. Последние все просят у американского большевизана: пришлите одежду, чеки, витамины. В ответ посылают в Н-Йорк стихи и прозу (перечитываю в «Новом журнале» и сборнике). Кто мог знать, что Одоевцева еще вернется в Ленинград – её мемуары очень милы. Но страну они отдали врагам – и не вернешь никак. Гуль – читать его почти невыносимо, был «прогрессивным» и почти большевизан и юдофил (иначе бы работу не получил бы), но как администратор, наверно, хорошо. Иванов сам по себе выглядит довольно неприятно, но стихи великолепны (после Ходасевича – первый поэт зарубежья – а много ли их было). Одоевцева (Гейнике) слишком женщина и это хорошо. Ее «берега» довольно приятное чтение для вхождения в тему. Милые, интеллигентные люди, жили в нищете, просили обноски прислать. Загнала судьба на парижские чердаки и в услужение американской разведке тех, кто не до конца сражался за свою страну. Потом и пришлось скулить от ностальгии. Эмиграция первой волны умирала тяжело и не скажешь, что красиво. Но нам ли их осуждать – сами не герои.

* Полистал в ноутбуке некоторые номера «Нового журнала». Об Иванове только некролог и посмертная подборка. Зато образцы есть другие «высокой поэзии»: Когда с разрезом скифских глаз, Из тьмы болота вылез ящер – Ступил на землю в первый раз Мой пресмыкающийся пращур (И.Моршен)

Или: Но от картежного азарта Мы, как и прежде, далеки… Географические карты Играют нами в дураки (Г. Глинка). Вроде бы пора плюнуть и забыть, но продолжаешь листать эту ретруху. Язык такой – живой. Вот Георгий Иванов дает определение: «пиз…а нараспашку». Разве сейчас так скажут! И, «как говорят девицы ди-пи, извиняюсь». * А Стихи сейчас совершенно ушли. Да уже и у ИвАновых аудитория на несколько сотен – не больше. (Хотя на Родине до сих пор читают) Нынешние стишата – это для круга знакомых, чаще уже сетевых. Но ведь была же и Поэзия когда-то. В стихах я очень ценю ПРОНЗИТЕЛЬНОСТЬ. Вот вокруг обычный уличный шум, падают листья, ничего особенного, а хочется застрелиться. У Ходасевича это БЫЛО, а потом у Георгия Иванова. При их жизни – неудивительно. Но ведь другие писали вполне по-мещански. Может, и чувствовали также. Не дано нам знать меру прошлых страданий. Самим немало отмерено.

Эта книга - сборник писем. Переписка авторов с издателем. Георгий Иванов и Ирина Одоевцева, эмигрировавшие во Францию, начинают издавать свои стихи и прозу в Соединенных Штатах, и помогает им в этом Роман Гуль, сотрудник нью-йоркского "Нового Журнала". Среди обсуждений текущих дел встречаются воспоминания, впечатления, оставленные теми или иными людьми, мнения о прочитанном, и рассказы об обычном быте пожилых бедных людей с их горестями и болезнями. Издание совершенно точно не предназначено для большого круга читателей, оно будет интересно только фанатам Серебряного века, выуживающим в других мемуарах не встреченное. Для меня увлечение Серебряным веком началось как раз с воспоминаний Ирины Одоевцевой - с книги "На берегах Невы", а не так давно я прочла "Петербургские зимы" Иванова. О Гуле я не знала ровным счетом ничего, но имен первых двоих хватило, чтобы схватиться за книгу. Сперва я злилась на издателей - мне казалось, такие тексты не стоило печатать. Потому что, во-первых, они принижают авторов в глазах читателей - все эти просьбы выслать лекарства или костюм, пусть ношеный, во-вторых, присутствует эффект подглядывания в замочную скважину - письма иногда ругательные по отношению к современникам, иногда откровенно сплетнические. Но чем дальше читаешь, тем горше становится на душе и принижения здесь уже не видишь. Тяжелая жизнь в нищете и покинутости, ощущение недооцененности и постоянная борьба за каждую копейку. Да, Иванов не был добр, но это ведь писал уже старик. Уставший и больной. Его жена, Ирина Одоевцева, мягче и звонче, но та же горечь и те же страхи, и обиды. И так жаль, и так грустно становится при мысли об их судьбах - и думаешь, а может, они бы хотели, чтоб даже эта переписка была издана? Может быть, они бы хотели, чтоб их читали и помнили? Может быть, они хотели звучать, пусть так?