Записки гадкого утенка

В одной южной стране прекрасный принц увидел боль, страдание, смерть и стал Буддой. А в одной северной стране прекрасный принц с рождения видел боль, страдания и смерть... он ведь был маленьким евреем в арбатском переулке, достигшем возраста полной уголовной ответственности как раз к 35-37 году XX века, призывного возраста к Великой Отечественной войне. На войне он попал под Сталинград, а после войны в лагеря.... И он стал Буддой и прекрасным принцем одновременно. Да-да, этот маленький, щуплый, седенький еврей, рассказывающий о себе таких тихим, напевным ( и, одновременно, таким твердым) голосом - он прекрасный принц. Я видела раньше принцев, но все они были не настоящими - это были хорошо сформированные мужчины, изображающие юность и трепетность. Немного неловкое зрелище.

То, что Померанц настоящий Принц, понимает женская часть моей души, которая еще может отличить в мужчине: уважение к женщине от воспитанности, и трепет от актерской игры.

Конечно, главное в Григории Померанце другое - главное его глубина, его внутренняя свобода, его абсолютное бесстрашие перед лицом смерти и власти, но... позвольте рассказать вам о том, что увидела я. Ведь во мне самой мало и глубины, и стремления к свободе - как и во многих женщинах. У Померанца я впервые прочитала наконец, кто такие диссиденты и чем так страшен был их путь, но никогда не решилась бы на такое сама. Я прочитала у него о людях, живущих духовной жизнью, глубоких и чистых, но не смогла бы даже попробовать. Что ж... каждый сидит на своей ступеньке... я расскажу о том малом, что доступно мне.

Отношение к женщине Григория Померанца поражает, он говорит, что Господь наградил его этим - он не мог по-другому.

Кто нас обоих научил благоговейному отношению к ночи? Мы не сговаривались — но погасив свет, оба гасили все, что нас волновало вечером и снова захватит утром; и ночь становилась сказочным царством со своими сказочными законами… Научила любовь. Научил Третий, склонившийся к изголовью. Мы двое стали проводниками для этого Третьего, и через нас шел его ток. С этих пор Ира строго выговаривала мне, когда я вел себя хуже, чем сказочный принц.

Так было всегда - всю жизнь, но на момент приведенной цитаты ему было 40 лет. Померанц рассказывает и о судьбе быть евреем в Советском Союзе. Но и само еврейство рассматривает, как одну из примет своей инаковости.

Лет 20 спустя в том же Бутиковском переулке рос Сережа Аверинцев. Когда мы познакомились (в 60-е годы) и я увидел, где он живет, я сразу спросил: «Били вас в детстве?» — «Били», — ответил Сережа. Он не был жиденком, но все равно его били. Били, потому что он был слабым, беззащитным, больным и потому, что трущобным мальчишкам надо кого-то бить. Или вешать кошек. Иначе скучно.

Инаковость стала его звездой. Он всегда был другим, всегда не мог обрести чувство локтя, пьянящего чувства стаи. Зато научился обретать опору в воздухе. Зато научился смотреть на мир ни с чьей стороны, абсолютно свежим, свободным от любой "партийности" взглядом. Это проявляется в тексте, как драгоценное свойство, как слово, не затертое от частого употребления. Это проявляется как чистый взгляд на окружающее. И когда я говорю "чистый", я имею в виду свободный от любых подоплек и лишних эмоций. Он видит то, что видит. Не подогревает свои чувства правилами какой-либо группы. Он умеет рассказать и о подвиге без пафоса, и о предательстве без лишнего осуждения:

Выдерживали люди, не думавшие о том, как они выглядят, и не нуждавшиеся в славе. Тщеславие сдавалось. Одно, впрочем, можно сказать в пользу Якира: он не пытался оправдываться и не публиковал — как Дудко — писем и статей, возвеличивавших отступничество. Когда старый знакомый попросил объяснить его поведение, бывший вождь коротко сказал: «Я сука». Когда-нибудь, после мук искупления, ангел протянет ему эти грубые слова, как луковку — злой барыне, и выведет из преисподней.

Он сумел рассказать о войне. О слабом, беззащитном, близоруком, интеллигентном еврейском мальчике на войне, сумевшем обрести сначала полное бесстрашие, а потом и уверенность в своей силе. Это было Божьим благословением перед лагерями. Он сумел рассказать и о других людях на войне: русских, узбеках, евреях, мужчинах, женщинах. О дикостях победителей, о некоторых особенностях взятия Берлина Жуковым. Он сумел рассказать о буддизме. О самопожертвовании. О невозможности прожить без того, чтобы не обидеть, не ранить близких тебе людей. Это болезненное чтение. Вроде бы и рассказывает он о себе нелицеприятные вещи, но невозможно вынести никакой оценки его действиям - он настолько честен, что невольно и о себе начинаешь думать честнее: а разве у тебя самой все в порядке с нравственным выбором? И признаешься себе в неожиданных вещах... Почему я так много говорю о его еврействе? Потому, что он сам много говорит об этом. И, когда заявляет, что у него нет под ногами почвы, то это и о еврействе в том числе: он и это исследовал. Тема психологии диаспоры изучена им досконально. Он свой среди своих, но все равно иной. Он прекрасен. Рекомендации: читать всем. Хотя бы цитаты, даже в них вы увидите. Хотя бы рецензии на ЛЛ, вы и через них увидите.

«Записки гадкого утёнка» - весьма интересное, отличное от всего, что я когда-либо читал, произведение. В нём Померанц исповедуется, описывая всю свою жизнь, в деталях рассказывая о своих взлётах и падениях, о сделанном и по тем или иным причинам несделанном. На мой взгляд, это один из самых беспристрастных, внутренне независимых и в высшей степени справедливых авторов.

Человеческая судьба есть череда выборов: между «надо» и «надо», между грехом и грехом. Идеального выбора, исход которого удовлетворил бы каждого, попросту не существует. Всякое человеческое движение способно причинить неудобство, нанести урон ближнему. Эта самая мысль прослеживается, прощупывается с первых и до последних страниц книги. В поисках самого себя Григорий Соломонович затрагивает, кажется, все нравственные вопросы человечества. Безответная, драматическая любовь и любовь счастливая, трусость, малодушие и так называемый «полёт над страхом», невосполнимые утраты и весьма ценные находки, открытия - всё это и многое-многое другое препарируется, выворачивается наизнанку и предоставляется нам, читателям и сомыслителям автора.

Я чувствую в своей жизни замысел режиссёра, который мне надо разгадать и выполнить.

...нравственность нельзя свести к заповедям, жизнь бесконечно сложнее любых правил, и дело личности (если имеется на лицо личность) - найти своё собственное решение, прислушиваясь к своему собственному демону.

Голова кружится от сближения с бездной, которая раскрывается с тем или иным суждением Померанца. Ты читаешь и как бы не веришь свежепрочитанному эпизоду, возвращаешься к его началу, перечитываешь и вдруг осознаёшь: это оно, то, к чему нужно стремиться; истина где-то рядом. От каждой такой мысли внимательный и чувствующий читатель приходит в колоссальный тонус, в неописуемый эстетический восторг.

После прочтения подобных книг (встречаются они крайне редко) всегда остаётся какой-то глубинный душевный осадок. Ты словно заглянул в бездну и увидел в ней собственное отражение. В это время в голове вращается чрезвычайное количество самых разнообразных мыслей, их невозможно унять, успокоить, привести в порядок. Всё это напоминает хаотичность броуновского движения, сумбурного, но завораживающего.

Если я не испугался бездны пространства и времени, неужели испугаюсь нескольких паршивых «хейнкелей». Это простая мысль подействовала.

Чем больше живу, тем сильнее чувствую бездну, по самому краешку которой лепятся наши мысли.

Если голова кружится, если с трудом удерживаешься, чтобы не соскользнуть, - не пытайся пересилить заложенную в тебе тяжесть. Жди, пока она сама собой изживётся. Осваивай эту ступень, на которой легко двигаться, и с неё поворачивай голову к звёздам.

Очень примечательно и очень притягательно в книге смешение самых разных религиозных воззрений: от христианства до дзэн-буддизма. Отовсюду Григорий Померанц черпает самое нужное, самое полезное для человеческого сознания. Таким образом, перед нашими глазами, перед нашими сердцами и душами возникает общая, целостная картина, напоминающая паззл о тысяче тысяч мелких кусочков.

При всех своих достижениях, Григорий Померанц ни в коем случае не считает себя деятелем. Без какой-либо гордости или рисовки он называет себя мыслителем. И ведь действительно: для того, чтобы быть деятелем, необходим прочный идейный стержень, необходима убеждённость, необходима нерушимая вера в собственные идеалы. Померанц не такой. Померанц не разворачивается всем корпусом - он деликатно, не потревожив ни единой живой души, поворачивает свою голову (ум, душу, сердце) в нужную ему сторону. И глубоко не прав будет тот, кто сочтёт эту осторожность малодушием: Григорий Соломонович - один из самых мужественных людей, о которых мне довелось узнать.

Воспоминания Померанца о страшных годах войны, о преодолении смертельного страха, о ранениях и ужасных, леденящих душу картинах есть лучшее подтверждение его мужественности, стойкости, внутренней прочности и целостности.

Чтобы стать деятелем, мне всегда не хватало завороженности одной какой-то идеей. Слишком захватывал процесс рождения новых идей, и каждая попытка активности оказывалась действием для понимания (а не пониманием для действия).

Я мог бы принять участие в каком-то коротком, бурном движении, но моя дхарма - не это. Я создан думать. И лучше своя плохая дхарма, чем чужая хорошая...

Немалую часть текста Померанц уделяет собственному конфликту с Александром Исаевичем Солженицыным. Мне эта часть, признаться, показалась наименее интересной, но я не исключаю, что и отсюда возможно вынести множество полезнейших мыслей и уроков. Прежде всего, меня насторожило и, конечно, разочаровало присутствие самой сути спора, самого предмета публичного разногласия в таком произведении, как «Записки». С другой стороны, крайне привлекательны и полезны могут быть стиль спора и его внешний вид: это универсальная модель поведения для той или иной конфликтной ситуации.

В книге, несмотря на все её достоинства, достаточно малоинтересных мест. Я хотел бы читать, бесстрашно погружаясь в одну глубину за другой, однако каждая из всех этих страниц, к моему наивному сожалению, не может быть об одном лишь созерцании, просветлении и тишине. Нельзя поведать о тишине и покое, не произнеся ни слова о грохоте и беспокойстве: цивилизации, войны, человеческих споров.

Посреди нашей грохочущей цивилизации надо восстановить тишину. Не простое отсутствие шума, а колыбель внутренней целостности, в которой душа растёт, расправляется, разворачивает крылья.

Или не пей вина, или умей платить за перебитую посуду...

На первый взгляд, Померанц не открывает ничего нового, не сообщает нам ничего сверхъестественного: грамотный, эрудированный человек, подкрепляя свои суждения неоспоримой логикой и здравым смыслом, высказывается по поводу той или иной проблемы. Однако это ещё не всё. Есть и другая, скрытая от невнимательных глаз, сторона.

Автор находится в постоянном художественном движении, пребывает в какой-то безумной творческой динамике, безудержной филологической пляске. Он сомневается, он рассуждает, а, главное, чувствует своего читателя, протягивает ему свою руку. И это, пожалуй, главное отличие «Записок» от подобного рода книг. При этом Померанца нельзя назвать беспринципным, бесхребетным человеком и автором; нельзя сказать, что Померанцу чуждо постоянство мышления. Одним из главных его принципов, я считаю, является обязательная индивидуальность каждой отдельно взятой личности. Померанц настаивает: у каждого из нас непременно должны быть свой (ни в коем случае не чужой) путь, своя дхарма, своя роль, свои ошибки и грехи.

Может быть, все мы - Божьи черновики, которые к исходу дня сметают и бросают в корзину. И редко какой лист, написанный начисто, остаётся на столе.

Мысль должна быть высказана. А там история подхватит, что ей нужно, и отбросит лишнее. Наше дело понять свою дхарму и сыграть свою (а не чужую) роль...

Подыматься на верхнюю свою ступеньку каждый день - это, наверное, преобразило бы мир.

В конечном итоге, «Записки гадкого утёнка» начинают напоминать ночное небесное полотно, усыпанное бессчётным количеством истин: одни ближе, ярче, понятнее, другие же, в свою очередь, дальше, туманнее, эфемернее. Таким образом, всматриваясь в буквы, слова, предложения «Записок», ты всматриваешься в ночное небо, ты осознаёшь всю громадность, всё величие этих, казалось бы, простых созвездий. Читая, ты, наконец, понимаешь, какую астрономическую красоту упускал раньше, глядя в пол, под ноги, куда угодно, но только не ввысь.

При этом замечу, что «Записки гадкого утёнка» читаются далеко не на одном дыхании: это не самое простое для восприятия произведение. Чтобы его осилить, мне потребовалось немалое количество «передышек». Именно поэтому процесс чтения протекал не столь скоро: дабы успеть впитать, прочувствовать и не перенасытиться всем изобилием истин.

Я, безусловно, рекомендую «Записки гадкого утёнка» к прочтению. Читать советую не торопясь, вдумчиво, и - чтобы не упустить ни единой жемчужины мысли - с карандашом и блокнотом в руках.

Я почти два месяца не решался сесть писать эту рецензию. Не знаю почему. Сначала дожидался, пока перестанут звенеть в уме оглушительные отголоски мощнейших мыслей автора, когда разойдется ярчайшее послевкусие. Потом все не хватало времени (вот сейчас, когда я сел наконец за этот отзыв, только на пересмотр выписок, а их я сделал почти две сотни, у меня ушло несколько часов чистого времени). На текущий момент "Записки гадкого утенка" для меня как минимум книга года, а очень может быть, что и пятилетки.

О чем эта книга? Сейчас я переносил основные цитаты в Эверноут и чаще всего к заметкам этим присваивал тег "свобода". На втором месте по частоте - тег "глубина". О чем бы Померанц не писал, вращается он главным образом вокруг эти двух категорий - свобода и глубина.

Всюду можно вживаться в жизнь до любой посильной тебе духовной глубины.

И все-таки мне было хорошо — гораздо лучше, чем на окаянной воле. Там все время казалось, что я свободен, — и это была ложь. А здесь внешняя сила взяла мою внешнюю свободу — и освободила внутреннюю. Стало совершенно неважно, в каких обстоятельствах я живу. (Это от меня не зависело. Я за это не отвечал.) Важно было только, какой я сам.

Нет маленьких ролей, есть только маленькие актеры. В 60-е годы я взял роль библиографа — и сделал ее большой. Нашел в «профессии неудачника» свои возможности. Леонид Ефимович спрашивал, что у меня за работа, которая мне так много дала. А работа была незавидная. Сперва очень от нее голова болела. Но потом привык, научился просматривать статьи и писать аннотации галопом, высвобождая себе время читать то, что интересно, и за несколько лет стал заправским востоковедом и культурологом и социологом. Мне никто не дал простора для развития. Я сам его создал, — и в моем ничтожном положении нашел залог свободы: меня нельзя было запугать угрозой снять с работы (это с какой именно? С библиографического конвейера? За 105 р. в месяц? Да любая другая была бы легче). Все в мире несовершенно, болезненно, неустойчиво, трудно. Но увидеть это, не цепляться за устойчивость, за нетрудность, за комфорт — первый шаг к устойчивости в пустоте. Мое ничтожное положение стало моей почвой.

Человека, присужденного к свободе, нельзя испортить ни царизмом, ни большевизмом.

Человеку, по натуре деятельному, трудно это понять. Но есть глубинные рыбы, которые умирают, выброшенные в верхние слои океана. Где всю жизнь плавают другие. Созерцатель, вырванный порывом жалости из своей жизни, может погибнуть, никого не сумев спасти. Таких людей (им обычно не хватает чувства самосохранения) надо удерживать и возвращать на их глубину. Натура, созданная для созерцания, не выносит долгого напряжения деятельной жизни, даже идущей из самого сердца. Она избрана для другого. В ее сердце отражается глубина — и когда сердце это неспокойно, замутнено заботой — нарушен строй глубины (не знаю, как яснее это сказать). В раю дьявол искушает добром, и жалость может стать соблазном.

Враг счастья — разбросанность. В том числе и в сострадании, в жалости. Человек, погруженный в молитву, иной раз проходит мимо возможности добрых дел. Счастье жизни — как и блаженство веры — рождается из собранности, сосредоточенности на глубине. Можно всего только видеть дерево и быть счастливым. Если очень собранно видеть дерево. Если досмотреть его до корней в вечности. Это уменье быть самому счастливым — школа творческого счастья, то есть умения сделать счастливым другого. Так же как нельзя научить плавать, если сам не плаваешь.

При этом ему неизбежно приходится много писать о сопутствующих темах страха, мелкости, поверхностности:

А жизнь вечная? Но она не где-то, не когда-то, она здесь и теперь. Это собранная и сосредоточенная на глубине жизнь, в этом месте, в этот миг. Очень трудно сосредоточиться по-настоящему, но если удастся, то можно быть счастливым где угодно. Даниил Андреев бывал счастлив во Владимирской тюрьме. Хотя обстановка в камере мешала счастью. И легче быть счастливым в лесу, в горах, у моря… Но поглядите на людей, играющих в карты на пляже. Они совсем не счастливы. Им скучно.

Наш народ — алкоголик страха. После тех цистерн, которые мы вылакали при Сталине, достаточно загнать в психушку одного — и у миллиона душа уходит в пятки.

Миллионным потоком шли в лагеря военнопленные. Во всем этом был один смысл, один государственный разум: людям, потерявшим страх на войне, надо было снова внушать страх. Пленные отвыкли от советских штампов, начали думать своей головой — они стали социально опасны. Ленинградцы почувствовали себя героями — они стали социально опасны. Я не сознавал этого, но я тоже стал социально опасным, и на мне поставили клеймо. А с клеймом вернулись страхи, иногда совершенно нелепые.

Свобода немыслима там, где нет общего стремления к ней.

Но чтобы жить на советской воле, собственное мнение надо хорошенько спрятать, завести внутреннего стукача и внутреннего тюремщика, постоянно надзирающих за движениями сердца. Я никогда не мог этому выучиться.

По форме книга построена как автобиография или мемуары, автор рассказывает о себе, начиная с детского возраста (уделяя ему сравнительно немного внимания и страниц) и до старости. Поражают и привлекают его откровенность и открытость, он пишет и о своих эротических фантазиях, и о взаимоотношениях с женщинами, и о своих слабостях... Благодаря такой открытости Померанцу веришь, кроме того, почерпываешь у него советы, которые другие, стараясь сохранить лицо, не дадут или дадут советы не работающие. Григорий Соломонович переживал жизнь в полное сердце и был человеком, способным к счастью, в том числе в браке и в отношениях с противоположным полом:

Я думаю, что человек, не способный к счастью, будет обманут влюбленностью и быстро заскучает в браке.

Г.С. Померанц открывается в этой книге как мыслитель, философ, как человек, настроенный на созерцание, на познание и раскрытие связей, действующих между вещами и понятиями, на вглядывание:

А любовь — это вглядыванье, медленное вглядыванье. Даже если она поражает с первого взгляда. Все равно, после этого первого взгляда годами смотришь: что же тебя тогда поразило? Любовь — бесконечное вглядыванье. Бесконечное открытие души.

Посреди нашей грохочущей цивилизации надо восстановить тишину. Не простое отсутствие шума, а колыбель внутренней целостности, в которой душа растет, расправляется, разворачивает крылья.

Мой военный опыт отличается от опыта двадцати или сорока миллионов только одним: тем, что я продумал каждый поразивший меня случай, а они этого не сделали и не нашли в жизни общую нить… Ту самую, за которую я и сейчас держусь.

Бог милосердно подарил нам страдание, писал Псевдодионисий. Наш мир потому и хрупок, чтоб через него виден был другой.

Много пишет Померанц о своем интеллектуальном и духовном становлении, о своей полемике с Солженицыным и другими яркими личностями, о формировании своего стиля, о своем развитии как мыслителя, о вехах своего ученичества, поэтому книга будет интересна вообще всем людям думающим и желающим расти интеллектуально.

Леонид Ефимович Пинский пересказал мне изречение одного мыслителя (или ученого): я мало получил от своих учителей, много от коллег и больше всего — от своих учеников.

Много страниц в книге посвящено теме счастья и страдания, теме вживания и вчувствования в жизнь, теме полноты жизни. Несколько раз по касательной автор упоминает церковь, религию, веру, себя называет верующим человеком, но четко свое отношение к христианству не прописывает, возможно, это объясняется тем, что христианство в те десятилетия было представлено главным образом вступившим в компромисс с тоталитарной властью православием, отождествляться с которым многим не хотелось.

Очень немногие христиане поняли Евангелие как религию радости. Основной поток православного предания шел по другому пути. Церковь широко раскрывает свои двери потерпевшим кораблекрушение, она утешает мать, похоронившую своих детей, и калеку, никогда не знавшего любви. После смерти Иры только случай помешал мне войти в эти двери (тогда это еще не было модой). Но очень редко церковные люди учат, как уподобиться Отцу нашему небесному и творить счастье. Эти записки — для тех. кто хочет не только утешения в несчастье, кто готов до смертной черты бороться за счастье, быть ангелом счастья. Для тех, кому я пишу, условного, отделенного от всей полноты жизни Божьего мира, замкнутого в церковные стены — мало. Мало исторического христианства, оставившего мир лежать возле. Я думаю, что Бог либо выйдет из церкви и разольется — с нашей помощью — по всему миру, или в обезбоженной природе не останется места и для людей.

Перешагнуть через страх, не теряя совести (а по возможности и разума), - очень трудное дело. Никакое знамя не гарантирует чистоты. И религия, принятая на веру, без глубокого внутреннего опыта, ничего не меняет.

Книга много мне дала. Прежде всего, утвердила в желании искать своей самобытности и не сливаться с толпой, даже если эта толпа несет транспаранты с прекрасными лозунгами. Кроме того, книга учит содержательной, духовно и интеллектуально насыщенной жизни. Учит деликатности, тактичности и культуре спора. Учит твердости и внутренней несгибаемости. Учит любви и вниманию к глубине не только в жизни вообще, но и в людях. Многому учит. Надеюсь, через года я созрею до повторного прочтения и осмысления "Записок гадкого утенка". Ну, и конечно же, буду рад новым встречам с Померанцем в других его книгах. Оценка книге 11/10. Постскриптумом приведу еще несколько цитат:

Одному человеку и одному времени ближе и действеннее одно, другому — другое. Грех — в навязывании другому не его задачи. Это при том (страшно важное условие), что каждая настоящая задача открывает в человеке великое сердце…

Я чувствую в своей жизни замысел режиссера, который мне надо разгадать и выполнить.

Моя кудрявая голова не знала того, что знает лысая.