Навеки — девятнадцатилетние

Конечно, все эти приметы – глупость. Но когда от тебя ничего не зависит, начинаешь верить.

Потом они ехали на телеге, и близко над лицом качались звезды. И мир был беспределен. Что – космос, иные миры!.. Беспределен только один мир – детство. И жили в этом мире бессмертные люди: он, мама, отец.

На фронте всегда так: место, где с тобой ничего не случилось, кажется уже особенно надёжным.

Вот их, погибших в сорок первом, когда все рушилось, особенно жаль. Ведь они даже издали не увидели победы.

Чем неуверенней в себе командир, тем непреклонней, это уж всегда так. И советов слушать не станет, и приказа своего не отменит ни за что, боится авторитет потерять.

Это уж всегда так, неуверенность в приказе рождает еще большую неуверенность в исполнении.

«…Васич, вспомнив снова лес, ночь, лицо Ищенко и то, как он кричал: „Теперь поздно. Надо было раньше думать!..“ Что поздно? С немцами воевать? Предал бы, факт. И уже предал, потому что бежал. Из жалости к себе. За тех, кто жалеет себя в бою, другие расплачиваются кровью. Это закон войны».

"... Он видел, она хочет верить, а все равно будет винить себя; живые всегда виноваты перед теми, кого нет..."

Чем ближе к опасности, тем человек свободнее душой.

Впервые тогда он понял, увидав, как мало в этой войне значит одна человеческая жизнь, сама по себе бесценная, когда счёт идёт на тысячи, на сотни тысяч, на миллионы.

— У тебя есть что-нибудь под шинелью?
— Есть.
— Что?
— Душа.

Проверенный способ заставить подчиненного замолчать: ткнуть пальцем в его недостатки.

— Вот видите… Я лежал и думал, как мелочи вырастают в глазах людей, когда нет настоящего несчастья.

«Если бы об этом бое, во время которого почти безоружные люди сожгли шесть танков, дрались до последней возможности, дрались и умирали, не пропуская немцев, если бы об этом бое рассказывал Ушаков, которому нечего было стыдиться, он бы рассказывал с болью, но и гордостью. Ищенко оправдывался. Он мог оправдываться только за себя, но он рассказывал о дивизионе, и получалось, что в действиях всего дивизиона — и тех, кто жив, и тех, кто погиб в бою, — было что-то постыдное, что он старался скрыть.»

«Для Васича разговор этот был трудный. Он был убеждён, что никакой Гитлер за восемь лет не сможет сделать со страной то, что сделал, если нет к тому подходящих социальных условий. Надо хорошенько вглядеться в прошлое Германии, чтобы понять, как на жирной почве воинствующего мещанства за крошечный срок, всего за восемь последних лет, пышно и зловеще расцвёл фашизм.»

"... Трава родится и с неизбежностью отмирает, и на удобренной ею земле гуще растёт трава. Но ведь не для того живёт человек на свете, чтобы удобрить собою землю..."

Что — космос, иные миры!.. Беспределен только один мир: детство!