The Winner Stands Alone

Никто его не интересовал. Да и кто бы мог представлять интерес для человека, обладавшего практически всем, что можно купить за деньги? Он пытался менять круг общения, заводя друзей из среды, не имевшей никакого отношения к кино, — знакомился с философами, писателями, цирковыми артистами. Поначалу увлекался этими новыми людьми — но затем следовала неиз-менная просьба просмотреть сценарную заявку-синопсис либо столь же обязательная сакрамен-тальная фраза: «У меня есть друг (подруга), который(ая) так мечтает сниматься в кино! Ты бы не  согласился встретиться с юным дарованием?»

Нет, не согласился бы. Помимо работы у него было чем заняться в жизни. Раз в месяц летать на Аляску, напиваться в первом попавшемся баре, есть пиццу, выискивать нетронутые уголки ди-кой природы, разговаривать со стариками в маленьких городках. Два часа ежедневно он проводил в тренажерном зале, но все равно страдал от избыточного веса, и врачи опасались за его сердце.
Он ходил в зал не ради поддержания формы — это его не интересовало, — а чтобы сбросить на-пряжение, не отпускавшее ни на секунду и порою становившееся столь невыносимо тяжким, что казалось — сейчас это бремя его раздавит. Он занимался активной медитацией, пытаясь исцелять ею душевные раны. Иногда, оказываясь среди тех, кто не знал его, он расспрашивал этих случай-ных знакомых о том, что же такое «нормальная» жизнь, ибо сам уже давно о ней позабыл. Отве-чали ему по-разному, и со временем он убедился, что пребывает в полнейшем одиночестве, хотя постоянно окружен людьми.

И в конце концов, руководствуясь не столько этими ответами, сколько собственными на-блюдениями, он составил перечень того, что должно входить в понятие «нормы».

«Что я здесь делаю? Мне же ничего не нужно. Впрочем, мне вообще почти ничего не нужно.
У меня есть все, что хочу. Я знаменит в киномире, я могу получить любую женщину, которая мне понравится, хотя я уродлив и плохо одет. И меняться не хочу. Давно минули те времена, когда у меня был один-единственный костюм, а в тех редких случаях, когда после долгих унижений и просьб меня все-таки приглашали на подобные мероприятия, я готовился к ним так, словно ничего важнее и быть не может. Сегодня я знаю, что меняется только название города, а все прочее мож-но угадать наперед, и ничего, кроме отвращения, это у меня не вызывает.

Ему уже приходилось убивать раньше — по приказу и с благословения своей страны. Он не знает, скольких именно, он редко видел их лица и никогда — ни разу в жизни — не спрашивал, как их зовут. Ибо это означало бы увериться в том, что перед тобой — живое существо, а не про-тивник. Имя превращает абстрактное понятие «враг» в нечто уникальное и особенное, имеющее прошлое и будущее, предков и, возможно, потомков, переживающее взлеты и падения. Человек есть его имя, он гордится им, он повторяет его тысячи раз на протяжении жизни, он выделен им и опознан. Это первое, что он научается произносить после слов «мама» и «папа». Оливия. Джавиц.
Игорь. Ева.

А у духа имени нет, он на какой-то срок заключен в оболочку этого тела и однажды покинет его, и когда на Страшном суде предстанет Господу, тот и не подумает осведомиться: «Ты кто?» — а спросит лишь: «Ты при жизни любил?» Суть бытия заключена именно в этом — в способности любить, а не в имени, которое мы носим с собой в паспортах, визитных карточках, водительских удостоверениях. Великие мистики меняли себе имя, а иногда и вовсе навсегда отказывались от всякого имени. Когда Иоанна Крестителя спросили, кто он, в ответ услышали: «Глас вопиющего в пустыне». Повстречав своего будущего сподвижника, Иисус пренебрег тем, что тот всю жизнь отзывался на имя Симон, и стал называть его Петр. Моисею, спросившему имя Бога, было сказа-но: «Я есмь».

Он потерял наивную непредвзятость взгляда, которой требовал у своих сотрудников. Да, именно этого мир в конечном счете и добивается от человека — жизнь стесывает с него всякое своеобразие, усредняет и делает «таким, как все», одновременно гася огонь вдохновения. В глазах общества старость — это признак не мудрости, а немощи. Все убеждены, что человек, переваливший рубеж пятидесятилетия, уже просто физически не в состоянии адекватно разбираться в том, что происходит в сегодняшнем стремительно меняющемся мире.

Вспоминаются люди, которые твердили ей, что она гонится за недостижимым, а сейчас, если все кончится хорошо, дружно скажут: «Я всегда знал, что у тебя есть талант!» Губы ее дрожат. Но она рада, что ей хватило отваги не строить из себя сверхчеловека, остаться хрупкой и слабой, и это производит важные изменения в ее душе. Если Джибсон сейчас изменит свое решение, она сядет в моторку, не испытывая никаких сожалений, ибо в такой момент держала себя с достоинством.

Она зависит от других. Большой кровью дался ей этот урок, но в конце концов она его усвоила. Она знала людей, гордящихся своей эмоциональной независимостью, хотя на самом деле они так же хрупки, как она, и плачут втайне ото всех и ни у кого не просят помощи. Они верят в неписаный закон о том, что «мир принадлежит сильным», и в то, что «выживает самый приспособленный». И напрасно. Будь так, род человеческий давно бы пресекся или его вообще не существовало бы, потому что особи этого вида довольно долго нуждаются в защите, опеке, уходе. Отец как-то раз упомянул, что хоть какую-то способность к выживанию люди приобретают лишь к десятому году жизни, тогда как детеныш жирафы — на шестом часу, а пчела — уже через пять минут после рождения.

Даже если этой нашей встречей все и кончится, если даже я вернусь домой ни с чем, то по крайней мере буду знать, что у меня есть качества, благодаря которым я сумела попасть сюда, — это упорство и цельность. Я сама себе — лучший друг и злейший враг. Прежде чем прийти сюда, думала, что не заслуживаю ничего этого, что обману чьи-то ожи-дания, что люди, отдавшие мне предпочтение, ошиблись. Но другая половина моей души твердила, что это — награда за то, что, сделав выбор, не свернула с пути и пошла до конца.

Хамид Хусейн смотрит на плотную, хотя и не очень многочисленную толпу, жмущуюся к металлическим барьерам. Он все никак не постигнет причин такого ажиотажа, ибо у него в стране подобного не происходит. Однажды он даже осведомился у своего приятеля о том, кто все эти люди.
— Не думай, что здесь одни фанаты, — отвечал тот. — От сотворения мира человек привык считать, что близость к чему-то неприкосновенному и таинственному осеняет благодатью. Оттого люди ходят на поклонение святым местам и отыскивают гуру.
— Это в Каннах-то?
— Да хоть бы и в Каннах. Везде и всюду появление недосягаемой знаменитости воспринимается как манна небесная, как дар богов. Особенно если она кивнет или помашет рукой…

- Погляди на окружающий нас Суперкласс, который считает себя таким значительным и в сознании своей социальной ответственности тратит огромные деньги на благотворительных базарах, устраиваемых то для сбора средств в пользу руандийских беженцев, то ради сохранения китайских панд. Для них панды и голодающие значат одно и то же, и на этих сборищах люди чувствуют себя существами высшего порядка, ибо совершают какие-то полезные поступки. Бывали ли они в бою? Нет, — они только развязывают войны, но сами не сражаются на них. Если результат достигнут, вся слава достается им. Если нет — виноваты другие. Они любят себя…
— Милый, я хочу спросить тебя… В эту минуту на эстраду поднялся ведущий, который поблагодарил присутствующих за то, что пришли. На собранные деньги будут приобретены медикаменты для лагерей беженцев в Африке.
— А знаешь ли ты, чего он не говорит? — спросил Игорь, словно не слыша ее вопрос. — Что лишь десять процентов этих пожертвований достигнут цели. Все прочее пойдет на оплату этого вечера — на аренду зала, оплату ужина, гонорар для тех, кого осенила эта блестящая идея, — и все по самым высшим ставкам. Они используют нищету для собственного обогащения.
— В таком случае зачем мы здесь?
— Нам полагается здесь быть. Это — часть моей работы. Последнее, что мне в жизни надо, — это спасать Руанду или посылать лекарства африканским беженцам, но я по крайней мере это сознаю. А остальные гости тратят свои деньги, чтобы очистить совесть и облегчить душу. Когда в Руанде вспыхнула гражданская война и начался геноцид, я набрал из своих друзей небольшой отряд, который спас более двух тысяч человек из противоборствовавших племен тутси и хуту.  хуту. Ты знаешь об этом?

Чайка пролетала над пляжем и вдруг заметила внизу мышь. Приземлилась на песок и спросила:
— Где же твои крылья?
Каждая тварь земная говорит на своем языке, и мышь не поняла слов чайки. Однако заметила, что у этого существа по бокам туловища расположены две странные штуковины.
«Должно быть, страдает какой-нибудь болезнью», — подумала она.
А чайка, увидев, что мышь рассматривает ее крылья, сказала себе так:
«Бедняжка. Должно быть, на нее напали какие-то чудища, сделав ее безгласной и бескрылой».
И исполнившись жалости, подцепила мышь клювом и взмыла вместе с нею в поднебесье.
«По крайней мере, уймется ее тоска по родине», — думала птица, чертя круги над морем. А потом бережно и осторожно опустила мышь на песок.
И в течение нескольких месяцев не было на свете существа несчастней, чем эта мышь: ведь она познала небесный простор, увидела бескрайний и прекрасный мир.
Но прошло время — и она вновь привыкла к мышьему своему положению и стала думать, что мучившееся чудо ей, должно быть, привиделось во сне.

"Блажен тот, кто сумел дать своим детям крылья и корни", - гласит арабская пословица.
Ему нужны были корни: есть в мире место, где мы рождаемся, учимся говорить, узнаем, как справлялись наши предки со своими проблемами. И приходит минута, когда начинаем осознавать свою ответственность за это место.
Ему нужны были крылья: они возносят нас к бескрайним просторам воображения, ведут нас к нашим мечтам, увлекают в неизведанные дали. Крылья позволяют нам постичь корни наших ближних и многому научиться у них.

- Биологические эксперименты показали, что если поместить лягушку в резервуар с водой из ее пруда или болота, а потом начать эту воду нагревать, лягушка останется неподвижной. Она не будет реагировать на постепенное повышение температуры, на изменения окружающей среды и, когда вода закипит, сварится заживо и погибнет счастливой. Если же бросить лягушку в резервуар с кипящей водой, она немедленно выпрыгнет наружу. Обожженная, но живая.
...

• Мне уже случалось вести себя, как лягушка в первом случае. Я не замечал перемен, считал, что все хорошо, а что нехорошо, то скоро пройдет - это всего лишь вопрос времени. Я был готов умереть, потому что потерял самое важное в жизни и вместо того, чтобы реагировать, покорно и апатично плавал на поверхности воды, с каждой секундой становившейся все горячей.