Фридрих Барбаросса

Фридрих созвал своих вассалов на хофтаг в Майнц, открытие которого намечалось на 27 марта 1188 года. Князья съезжались словно бы не на собрание, созванное императором, а на «хофтаг Иисуса Христа» — так Фридрих пожелал назвать этот съезд, дабы не оставалось ни малейших сомнений относительно его целей. Не император (Барбаросса смиренно сложил с себя эту функцию), а сам Спаситель должен был председательствовать на этом собрании, незримо присутствуя и будто бы восседая на остававшемся незанятом троне.

Вынеся крутой приговор, Фридрих прекратил роковую распрю между архиепископом Майнцским и пфальцграфом Рейнским: оба они были присуждены к позорному наказанию несения собаки. И если престарелого архиепископа в последний момент освободили от кары, то гордый пфальцграф должен был вместе с десятью соответчиками на глазах у собравшихся князей и многочисленных ротозеев из простого народа пронести на расстояние мили шелудивого пса. От пережитого позора он впал в меланхолию и вскоре умер, перед смертью успев принять монашеский постриг.

В начале сентября он (Барбаросса) был уже близ Вероны. Чтобы уберечь город от посещения внушавших им опасение немцев, веронцы построили неподалеку мост через реку Адидже, но с таким расчетом, чтобы он обрушился в момент прохождения по нему императорских рыцарей. Однако мост устоял, рухнув, лишь когда на него вступил отряд веронцев. Взбешенные двойной неудачей граждане Вероны, дабы дать выход распиравшей их злости, напали на воинство Барбароссы, но были разбиты, и многие из них собственной жизнью заплатили за вероломство.

В прежние века между королем и папой не было антагонизма, ибо их взаимоотношения регулировались догмой о двух мечах, которые Бог дал для управления христианами: меч духовной власти в руки папы и меч светской власти в руки короля. Однако со времен Григория VII это равенство перед Богом все настойчивее оспаривалось. Папы стали претендовать на верховенство в христианском мире, уподоблять себя светоносному солнцу: подобно тому, как в его сиянии меркнет бледный свет луны, королевская власть ничто по сравнению с авторитетом римского первосвященника. Наконец, всевластие церкви стало провозглашаться как некая божья заповедь.