Le citta invisibili

Ад живых - это не что-то, что наступит, если такое и существует, то оно уже здесь; ад, в котором мы живем каждый день, который мы делаем, находясь вместе. Есть два способа не страдать от него. Первый многим дается легко: принять ад и стать его частью до такой степени, чтобы уже его больше и не видеть. Второй - рискованный и требует постоянных бдительности и изучения: искать и уметь распознавать - кто и что посреди этого ада, адом не является, и делать так, чтобы они продолжались, и создавать для них место.

- Для живущих ныне ад – не будущность, ежели он существует, это то, что мы имеем здесь и теперь, то, где мы живем изо дня в день, то, что все вместе образуем. Есть два способа от этого не страдать. Первый легко удается многим: смириться с адом, приобщиться к нему настолько, чтоб его не замечать. Второй, рискованный и требующий постоянного внимания и осмысления: безошибочно распознавать в аду тех и то, что не имеет к аду отношения, и делать все, чтобы неада в аду было больше и продлился он подольше.

Все города подобны снам: присниться может что угодно, но даже самый неожиданный сон — ребус, скрывающий какое-то желание или его изнанку — страх. Города, подобно снам, построены из страхов и желаний, даже если нити их речей неуловимы, правила нелепы, перспективы иллюзорны и за всем таится что-нибудь иное.
— Я не испытываю ни желаний, ни страхов, — заявил Великий Хан, — и сны мои определяются или моим сознанием, или случаем.
— Города тоже считают себя порождением сознания или случая, но ни первого, ни второго недостаточно, чтобы стояли их стены. В каждом городе ты наслаждаешься не его семью или семьюдесятью чудесами, а ответом, который он дает на твой вопрос.
— Или тем вопросом, что он задает тебе, заставляя отвечать, как Фивы — устами Сфинкса.

В жизни императоров бывает миг, когда за чувством гордости от бескрайности захваченных владений, за печальным, но и утешительным сознанием того, что скоро мы расстанемся с надеждою познать их и понять, однажды вечером мы вдруг испытываем ощущение пустоты, проникнувшей в нас вместе с запахами пепла от сандала, стынущего в глубине жаровен, и слонов, омытых дождевой водой, и головокружение — так что дрожат запечатленные на рыжем крупе полушарий реки и горы, в глазах мелькают, наплывая друг на друга, депеши с сообщениями о новых поражениях последних вражьих армий и крошится сургуч печатей неизвестных королей, молящих наше наступающее войско о защите в обмен на ежегодную уплату ими дани драгоценными металлами, дубленой кожей, черепашьими щитами,— так вот, приходит миг отчаянья, когда становится вдруг ясно, что империя, казавшаяся нам собранием всех чудес,— сплошная катастрофа без конца и края, что разложение ее слишком глубоко и нашим жезлом его не остановить, что, торжествуя над неприятельскими суверенами, наследовали мы их длительный упадок.

Но случается порой и так: шагая вдоль какой-нибудь глухой стены Мароции, вдруг совершенно неожиданно ты видишь, как в ней образуется просвет, на миг проглядывает другой город и тотчас же исчезает. Может, просто надо знать какие-то слова, какие-то жесты и должный их порядок или ритм, а может быть, достаточно чьего-то взгляда, ответа, знака или нужно, чтобы кто-то сделал что-то, просто чтоб доставить удовольствие другому,— и тогда мгновенно все пространства, расстояния, высоты изменяются, и Мароция преображается, становится хрустальной, прозрачной, точно стрекоза. Но нужно сделать так, чтоб все случилось будто невзначай, не придавая этому особого значения, не претендуя на осуществление решающей операции и постоянно помня, что с минуты на минуту прежняя Мароция вновь сомкнет над головами потолок из камня, плесени и паутины.

Жители Эрсилии, определяя отношения, управляющие жизнью города, протягивают меж углами зданий нити — белые, черные, серые, черно-белые, в зависимости от того, обозначают ли они родство, обмен, власть или представительство. Когда нитей делается столько, что меж ними уже не пробраться, жители уходят, разобрав свои дома, и остаются только нити и держатели для них.
Разместившись лагерем со всем своим добром на косогоре, беженцы глядят на возвышающееся на равнине нагромождение опор и нитей. Там по-прежнему Эрсилия, а они теперь — ничто.
На новом месте они возводят новую Эрсилию. Сплетают похожую фигуру, стараясь сделать ее посложнее и при этом правильней, чем прежняя. Потом, покинув и ее, перебираются со всем хозяйством дальше.
Поэтому, путешествуя по территории Эрсилии, встречаешь руины городов, где нет ни стен — недолго простоявших, ни праха прежних жителей, гонимого ветрами,— только паутина запутанных и силящихся обрести какую-нибудь форму отношений.

Города и обмены. 4.

Светало, когда Марко произнес:
— Государь, я описал уже тебе все виданные мною города.
— Но есть еще один, который ты не помянул ни словом.
Поло опустил глаза.
— Венеция,— промолвил Хан.
Марко улыбнулся:
— А о чем же я рассказывал тебе?
Император не моргнул и глазом:
— Но ты ни разу не назвал ее.
А Поло:
— Описывая любой город, я рассказываю что-то о Венеции.
— Когда я спрашиваю о других городах, говори о них. А о Венеции — когда спрошу я о Венеции.
— Но описать их отличительные свойства можно только в сравнении с каким-то городом. Я сравниваю их с Венецией.
— Тогда ты должен был бы начинать рассказ о каждом путешествии с отъезда и описывать Венецию во всех подробностях, ничего не опуская из того, что помнишь.
Озеро покрылось легкой рябью, медное отражение старинного дворца сунской династии разбилось на сверкающие блики — словно по воде поплыли листья.
— Живущие в памяти картины стираются, едва их зафиксируешь словами,— сказал Поло.— Возможно, я боюсь, что потеряю сразу всю Венецию, если расскажу о ней все, что знаю. А может быть, описывая другие города, я понемногу уже растерял ее.

В тот день, когда жителей Евтропии одолевает непомерная усталость, и никто больше не способен выносить ни своей работы, ни своих родственников, ни своего дома, ни своей жизни, ни долгов, ни здоровающихся людей, на приветствия которых нужно отвечать, все обитатели решают перебраться в другой город, который поджидает их в почти нетронутой новизне и где каждый выберет себе другую работу, другую жену, а отворив окно, увидит другой пейзаж; будет коротать вечера за другими занятиями, с другими друзьями, злословить по другому поводу.