Стихотворения. Поэмы

Ах, зачем это,
откуда это
в светлое весело
грязных кулачищ замах!

Пришла
и голову отчаянием занавесила
мысль о сумасшедших домах.

"Приду в четыре", – сказала Мария.

Восемь.
Девять.
Десять.

... выхарканный чахоточной ночью...

Четыре крика четырёх частей

И новым рожденным дай обрасти
пытливой сединой волхвов,
и придут они —
и будут детей крестить
именами моих стихов.

Может быть, нарочно я
в человечьем месиве
лицом никого не новей.
Я,
может быть,
самый красивый
из всех твоих сыновей.

Эту ночь глазами не проломаем,
черную, как Азеф!

И когда мое количество лет
выпляшет до конца —
миллионом кровинок устелется след
к дому моего отца.

И когда мой голос
похабно ухает —
от часа к часу,
целые сутки,
может быть, Иисус Христос нюхает
моей души незабудки.

солнце моноклем
вставлю в широко растопыренный глаз.

А улица присела и заорала: 

"Идемте жрать!"

А ночь по комнате тинится и тинится, — 

из тины не вытянуться отяжелевшему глазу.

Что может хотеться этакой глыбе? 

А глыбе многое хочется!

В улицах
люди жир продырявят в четыреэтажных зобах,
высунут глазки,
потертые в сорокгодовой таске, —
перехихикиваться,
что у меня в зубах
— опять! —
черствая булка вчерашней ласки.

Ежусь, зашвырнувшись в трактирные углы,
вином обливаю душу и скатерть
и вижу:
в углу — глаза круглы, —
глазами в сердце въелась богоматерь.
Чего одаривать по шаблону намалеванному
сиянием трактирную ораву!
Видишь — опять
голгофнику оплеванному
предпочитают Варавву?

Уже сумасшествие.

Ничего не будет.

Ночь придет,
перекусит
и съест.

"Невероятно себя нарядив,
пойду по земле,
чтоб нравился и жегся,
а впереди
на цепочке Наполеона поведу, как мопса."

Любовь на литавры ложит грубый.