Рассказы

Мне хочется остановиться, удержаться за что-нибудь, хоть за соломинку, но у меня нет и соломинки.

Если он хочет заманить меня в западню, то или для того, чтобы убить, или... но если и убьет, все же развязка.

Ко многому привыкаешь.

Как случилось, что я, почти два года ни о чем не думавшая, начала думать, - не могу понять.

-Э, брат, кабы не люди… не сидели бы мы с тобою в будках этих, - говорит Василий.
-Что ж в будке… ничего, жить можно.
-Жить можно, жить можно! Эх, ты! Много жил, мало нажил, много смотрел, мало увидел. Бедному человеку, в будке там или где, какое уж житье! Едят тебя живодеры эти. Весь сок выжимают, а стар станешь - выбросят, как жмыху какую, свиньям на корм.

-Не талан-судьба нам с тобою век заедает, а люди. Нету на свете зверя хищнее и злее человека. Волк волка не есть, а человек человека живьем съедает.
-Ну, брат, волк волка ест, это ты не говори.
-К слову пришлось, и сказал. Все-таки нету твари жесточе. Не людская бы злость да жадность- жить бы можно было. Всякий тебя за живое ухватить норовит, да кус откусить, да слопать.

Роза ничего этого не знала; она росла и красовалась; на другой день она должна была распуститься полным цветом, а на третий начать вянуть и осыпаться. Вот и вся розовая жизнь!

-Мы не можем сказать, чтобы нам было худо...

Мир-мир, по-моему, очень хорошая вещь уже потому, что в нем есть для нас молодая травка, солнце и ветерок. Да и велик же он!

- Нет, позвольте, отчего же? - перебил кузнечик. - Потрещать очень приятно, особенно о таких хороших предметах, как бесконечность и прочее такое. Конечно, есть практические натуры, которые только заботятся о том, как бы набить себе живот, как вы или вот эта прелестная гусеница.

Знает ли она, что есть человек, который счел бы за счастье сидеть с нею в одной комнате и, не касаясь даже руки ее, только смотреть ей в глаза?

«Коли всякую скверность на Бога взваливать, а самому сидеть да терпеть, так это, брат, не человеком быть, а скотом».

– Нельзя рвать, – сказал старик хохол. – И на грядку не ходи. Тут много вас, сумасшедших, найдется: каждый по цветку, весь сад разнесут, – убедительно сказал он, всё держа его за плечо.
Больной посмотрел ему в лицо, молча освободился от его руки и в волнении пошёл по дорожке. «О несчастные! – думал он. – Вы не видите, вы ослепли до такой степени, что защищаете его. Но во что бы то ни стало я покончу с ним. Не сегодня, так завтра мы померяемся силами. И если я погибну, не всё ли равно...»

Больные один за другим выходили из дверей, у которых стоял сторож и давал каждому из них толстый белый, вязанный из бумаги колпак с красным крестом на лбу. Колпаки эти побывали на войне и были куплены на аукционе. Но больной, само собою разумеется, придавал этому красному кресту особое, таинственное значение. Он снял с себя колпак и посмотрел на крест, потом на цветы мака. Цветы были ярче.

– Благодарю вас. – Он остановился, взял сигару и нервно откусил её кончик. – Это помогает думать, – сказал он. – Это мир, микрокосм. На одном конце щёлочи, на другом – кислоты... Таково равновесие и мира, в котором нейтрализуются противоположные начала. Прощайте, доктор!

— Именем его императорского величества, государя императора Петра Первого, объявляю ревизию сему сумасшедшему дому!

Он вспомнил горе и страдание, какое довелось ему видеть в жизни, настоящее житейское горе, перед которым все его мучения в одиночку ничего не значили, и понял, что ему нужно идти туда, в это горе, взять на свою долю часть его, и только тогда в душе его настанет мир.