Daughter of Smoke & Bone

Знакомые чувства нахлынули на него, когда они противостояли друг другу над крышами. Рядом с ней он словно балансировал на краю раскачивающегося мира, пытаясь удержаться на ногах, а земля так и старалась стряхнуть его, закрутить вихрем, от которого нет спасения, только удар, долгожданный удар, сладкое и манящее столкновение.

И самое главное, он сходил с ума по Зузане, а она — по нему. Очаровательная парочка, они так мило краснели и улыбались, что Кэроу одновременно всем сердцем радовалась за них и чувствовала себя совершенно несчастной. Она представила, как их бабочки, Papilio stomachus, танцуют танго новой любви.

Миниатюрная Зузана казалась ей совершенством, она была как лесная фея, которую так и хочется посадить себе в карман. Впрочем, бешеная и кусачая фея.

Его тело напомнило Кэроу картины Микеланджело в первый же раз, когда она увидела Каза… разоблаченным. В отличие от других художников эпохи Возрождения, писавших свои работы с изящных, женоподобных натурщиков, Микеланджело словно специально выбирал широкоплечих каменщиков, и каким-то удивительным образом ему удавалось запечатлеть их чувственными и одновременно элегантными.

Многие города в мире людей тоже порушила война, но Праге посчастливилось. Она осталась прекрасной и восхитительной, потрескавшиеся камни мостовых отполированы ливнями, миллионами ручейков, бегущих во время дождей.

Раннее утро и снегопад сделали Прагу призрачной, как на старинных фотографиях — размытых и серебристых.

Если тебя пытали и заставляли наблюдать за насилием...над любимыми...тогда ты имеешь право рассуждать,что такое чудовище.

Может, тело у меня и маленькое, но душа огромная. Именно по этой причине я ношу обувь на платформе — чтоб дотянуться до верхней точки своей души.

Однажды в тумане умирал ангел.

А дьявол склонился над ним, улыбаясь.

Красота. Из-за нее люди становятся глупцами, как беспощадные мотыльки, бросающиеся на огонь.

Кару?! Акиву было знакомо это слово. Оно означало "Надежда" на языке врага.

"Желудочниос бабочкос" - хрупкие создания, крайне восприимчивые к холоду и предательству.

Зузана вздернула бровь. Она была мастерицей вздергивать брови, чему Кэроу страшно завидовала — ее собственные брови не двигались порознь друг от друга и мешали в полной мере выражать недоверие и презрение.

- ...что тебе хочется, чтоб весь мир прекратил существовать и тебе не пришлось бы просыпаться в своем убогом доме - в котором, кстати, нет ни капельки искусства - кормить своих угрюмых детишек и переться на работу, от которой мозги тупеют и куда кто-то постоянно притаскивает пончики только для того, чтобы твоя задница стала еще толще. Вот насколько должна быть отстойной твоя жизнь, чтобы жаждать Апокалипсиса!

Hope can be a powerful force. Maybe there's no actual magic in it, but when you know what you hope for most and hold it like a light within you, you can make things happen, almost like magic.

– Ты была здесь раньше?
Она повернулась к нему.
– О, разумеется. Я всех парней вожу сюда.
– А если они не оправдывают ожиданий, – продолжил он, – их всегда можно столкнуть вниз.

Он уже объявил, что вновь готов жениться и оказывает предпочтение ей. От его внимания становилось тепло, хотелось кокетничать, уступать, совершать нелогичные поступки. И в тоже время упорствовать, бороться с его подавляющим присутствием, чтобы не утратить себя в его величественной, всепоглощающей тени.

«– Интересно, кто сегодня позирует?

– Наверное, Виктор, – предположила Кэроу. – Что-то давно его не было.

– Давно. Хоть бы он помер уже.

– Зузана!

– Что? Ему восемь миллионов лет. Труп рисовать и то веселей, чем этот жуткий мешок с костями.»

— И все-таки, — продолжала Кэроу, глядя ему в глаза, — ты заставил меня задуматься о собственном первом воспоминании.
Опершись руками о крышу, она встала на ноги, и ветер вновь принялся трепать ее волосы.
— И что это за воспоминание?
— Бримстоун. — Ее дыхание слегка сбилось, на губах заиграла нежная и бесконечно печальная улыбка. — Это Бримстоун. Я сижу на полу позади него и играю с пушистым кончиком его хвоста.