Больше трехсот эпиграмм могла бы ты вынести, книга,
Но кто бы вынес тебя, кто бы прочел до конца?

Милым желаешь ты быть и великим слыть человеком,
Котта? Но милые все — самый пустейший народ.

Ты подарком кому быть хочешь, книжка?
Добывай покровителя скорее,
Чтобы в черную кухню не попасться
И тунцам не служить сырой оберткой
Иль мешочком для ладана и перца.

Если, читатель, тебе покажется в сборнике этом
Что-нибудь слишком темно иль на латыни плохой,
Это вина не моя: здесь просто наврал переписчик

И в декламациях мил, и дела ведешь, Аттик, ты мило,
Мило историю ты, мило ты пишешь стихи;
Мило ты мим сочинишь, эпиграммы твои тоже милы,
И как грамматик ты мил, мил ты и как астроном;
Мило ты и поешь и танцуешь, Аттик, ты мило,
Мило на лире бренчишь, мило играешь ты в мяч.
Хоть ничего хорошо, но все ты делаешь мило...
Хочешь, скажу я, кто ты, Аттик? Пустой лоботряс.

Пусть я умру, Дециан, коли искренне я не хотел бы
Целые дни проводить, целые ночи с тобой.
Но ведь две тысячи нас друг от друга шагов отделяют,
Даже четыре, раз мне надо назад уходить.
Часто нет дома тебя, а коль дома ты, часто не примешь:
То по делам ты ушел, то самому недосуг.
Чтоб повидаться с тобой, две мили пройти мне не скучно,
Но, чтоб не видеть тебя, скучно четыре пройти.

Не издавая своих, ты бранишь стихи мои, Лелий.
Или моих не ругай, или свои издавай.

Мамочки, папочки все у Афры, но папочкам этим
Всем и мамашам она может бабусею быть.

Стоит лишь всем закричать, говорить начинаешь ты, Невол,
И как ходатай себя держишь иль ловкий делец.
Способом этим любой прослыть сумеет речистым!
Вот замолчали все... Ну, Невол, скажи что-нибудь!

Есть и хорошее, есть и так себе, больше плохого
Здесь ты прочтешь: ведь иных книг не бывает, Авит.

Каждому всаднику дан десяток тессер. Почему же
Двадцать их, Секстилиан, ты пропиваешь один?

Гемелл наш Марониллу хочет взять в жены:
Влюблен, настойчив, умоляет он, дарит.
Неужто так красива? Нет: совсем рожа!
Что ж в ней нашел он, что влечет его? Кашель.

Книгу мою, покраснев, Лукреция в сторону бросит,
Но лишь при Бруте: уйди только ты, Брут, и прочтет.

Наши стихи, говорят, напевают в Британии даже —
Что мне? Не знает о том вовсе мой тощий кошель.

Мой в одиннадцать стоп, слогов во столько ж
Стих и острый, и вместе с тем не наглый
Чужеземцам известен и народу
Рима. Я - Марциал. Ужель завидно?
Не известней ведь я, чем конь Андремон.

Многое ты мне даришь; боюсь, что ты многого спросишь.

Лучше уж ты не дари, Авлик, коль выгоды ждёшь.

Титулл, живи! Поверь мне: жить всегда поздно...

Если сильнейшим ты был побежден, в этом мало бесчестья,
Но коль слабейший тебя враг одолеет — позор.

Вот что делает жизнь вполне счастливой,
Дорогой Марциал, тебе скажу я:
Не труды и доходы, а наследство;
Постоянный очаг с обильным полем,
Благодушье без тяжб, без скучной тоги,
Тело, смолоду крепкое, здоровье,
Простота в обращении с друзьями,
Безыскусственный стол, веселый ужин,
Ночь без пьянства, зато и без заботы,
Ложе скромное без досады нудной,
Сон, в котором вся ночь как миг проходит,
Коль доволен своим ты состояньем,
Коли смерть не страшна и не желанна.