Мне кажется, что я брожу по улицам небольшого городка, вместе с Алессандро Барикко. Мы наблюдаем за бывшим писателем, боясь спугнуть неожиданно возникшую доверительность, вглядываясь, как меняется ход его жизни. Мы сидим с ним в прачечной, слышим его голос, убегаем с ним в Испанию, перебираем его вещи, забытые в отеле, подсознательно понимая, что не бывает бывших писателей, как впрочем, и бывших настройщиков пианино…

Первое прикосновение к роману «Мистер Гвин» предвещает необычную, по своему букету, гамму переживаний, окрашенную легкими пасторальными полутонами.

Эта полутональность так и сохранится до самого последнего повествовательного шага. В том же ритме и в том же темпе, оставляя странное состояние послевкусия, когда хочется непременно додумать начатые Автором мысли, пытаясь сохранить изначальную недосказанность.

Туманное одиночество (послевкусие к роману Алессандро Барикко "Мистер Гвин")

Собранный из странных судеб букет неярок, неизысканен, неэпатажен, но и непрост. Все подобрано с тщательностью опытного флориста, не допускающего ничего лишнего, что могло бы внести диссонанс в это разноцветье. Отсюда и особый аромат, который не для пышных празднеств или печальных церемоний. Это аромат одиночества, не брошенности, не потерянности, не потери, а именно одиночества, когда чувствуешь всю палитру и отдельно взятые тона, как-то по-особенному.

Любое одиночество – это уникальное явление. В одних случаях – счастье, в других случаях – горе, иногда оно скромное, иногда бесстыдное, иногда выстраданное, иногда растерянное, но всегда индивидуальное.

В романе «Мистер Гвин» одиночество туманное. Видимо, это особый вид одиночества, подмеченный Автором, который сумел среди пугающего разнообразия современных одиночеств выбрать именно это, особенное. Такое одиночество, когда трудно понять, одиноки ли и хотят ли оставаться таковыми. Когда, наслаждаясь открывшейся тишиной, еще ищут остаточность звуков, которые уже не мелодия, но ещё не хаос. В котором, отстраняясь от людей, ещё ждут их близости, но какой-то, только им понятной, чистой, насколько это возможно и равноправной. Чтобы без какой - либо подчиненности, чтобы открытость душевности была не заслугой, не одолжением, не вымученной и безысходной. А просто душевностью, которая живет внутри каждого, но в выстроенности повседневности или под ее руинами так глубоко похоронена, что воспоминания о ней всколыхнутся, может лишь во время прикосновения к необычному.

Все тут одиноки, но особенность, а может и странность этого одиночества в неисполненности.

Кажется, для того, что бы мы увидели это одиночество, Автору и понадобилась нагота. Не стыдливая или вульгарная обнаженность, не мраморность натурных изваяний, а естественная, личная нагота, которая, следуя замыслу, из физической должна непременно стать душевной. И следуя логике повествования, она не должна, эта естественность, взорваться яростной близостью, когда захватывает буря эмоций, нивелируя одиночество и открывая ему взамен новую Вселенную, в которой уже новые цвета, смешиваются с новыми звуками, ритмами, темпами, развеевая саму туманность как таковую, но не давая понимания того, что за этим последует. Потому что новые Вселенные рождаются, что бы расширить Мир.

Тут все по-другому. В мире, созданном Автором, не страсть, не безысходность или безрассудство предшествуют наготе, а нагота создает другое пространство понимания и себя, и другого. Оно очень хрупко это пространство, как лампочки по имени «Катерина Медичи», которые обязательно погаснут в определенное время.

Эти лампочки тоже знак одиночества. Выходя из рук одинокого Творца, они поживут отведенное им время, чтобы осветить своим одиночеством одинокое пространство, в котором одинокие люди будут переписаны в новом свете. Это странное соединение одиночеств по сути, рождается благодаря особому свету детскости, который, может быть, единственно правильный, когда человек в своей беззащитности, наготе и одиночестве осеняется светом детства, в котором душа или душевность первозданно чиста, еще не завалена мусором жизненного опыта, из которого он так и не выбрал для себя ничего.

Творец (он же мастер из Кэмден – тауна) отводит им определенный срок сияния, он мог бы сделать его короче или длиннее, но замысел Автора определяет строгую ограниченность и трудно разобраться, кто важнее в этом одиноком Мире: Творец или Писатель, или, дополняя друг друга, они и создают этот Мир, в котором должна очнуться Душа. Полутональность романа позволяет различить эту трансцендентность, в которой только угадывается триединство Творца, Писателя и Души, позволяющее заглянуть туда, куда Автор так и не шагнул, предоставляя право нам самостоятельно додумываться до этой стороны, которая существует в романе между слов, строк, в образе «дамы в непромокаемой косынке», в мистичности цифр, обозначающих количества, дни, месяцы, часы, но очень плотно перекрыты неустроенностью мастерской, в которой упорядочена и тонко продумана сама неустроенность, контрастно оттеняя наготу как первозданность, освещенную необычным светом, от хаоса, то ли рушащегося, то ли возникающего Мира, пограничного, неосознанного, точнее – неисполненного окончательно.

Этот Мир состоит из мелочей и крупных форм, которых вполне достаточно, чтобы все достигло завершенности, но достаточно и пространства, в котором как раз и теряются очертания, создавая ту самую размытость и туманность, где и проживает это особенное одиночество. И хотя возникает мимолетное желание задержаться на трансцендентности чисел, угадывая в восемнадцати лампочках «Катерина Медичи» особый смысл, словно своим сиянием детства они позволяют увидеть осененным свой путь, увидеть свои горизонты, и даже желание прикосновения, обусловлено этой кармической вершинностью. Как и тридцать два дня наготы, должны пробудить тонкие духовные миры, в предначертанной последовательности – воля, импульс, и осознание души, возможно, той души, что будет описана в необычных портретах. И кажется на какое-то мгновение, что манипулируя потусторонним, Писатель поставит на поток, это погружение в переписанные им реальности, но магия девяти портретов говорит о завершенности цикла, а находка десятого, как возвращение на круги своя, на которых туманное одиночество главнее и может ценнее этих всплесков. Мы вглядываемся в эту трансцендентную поволоку завуалированных смыслов, но тщетно: в золотом сечении букета одиночеств, собранных Автором, нет места для подсчета пропорций.

И тогда пробуждается уже с самого начала сдерживаемое желание взглянуть на портреты. Оно постепенно нарастает, и в какой-то момент вдруг отчетливо осознаёшь, что ты сам часть этого одиночества, и тоже, подсознательно, мечтаешь посмотреть на свой портрет, если даже он перепишет тебя самого. Кажется, что кроме портрета, который Писатель пишет словами, больше ничего не представляет достойного интереса. Но портрет не виден в узорчатости обрывчатых фраз, проступают лишь очертания и эта намеренная абрисность, сродни туманности, когда остается лишь догадываться, о том, что он представляет собой. Возникшая неудовлетворенность не раздражает, она порождает предчувствие фантазии, послевкусия, которые возникнут потом, позже. Потому что, как и в жизни, портрет, как бы он ни создавался, не является итогом, он лишь часть осознания реальности. Зыбкой, исчезающей, меняющейся, распадающейся, как и букет одиночеств, так старательно собранный Автором, непременно достигнет вершины своей незавершенности и рассыплется. Он рассыплется без надрыва, ужаса и причитаний, просто перестанет существовать, переходя в некую иную форму, напоминая странную мастерскую, в которой он был создан. И как случается в жизни, каждый пойдет своей дорогой, постепенно добирая свое незавершенное одиночество до полного.

А может быть, это история о любви двух одиночеств, которые так и не нашли возможности открыть ее для себя и друг для друга. О возвышенной любви, которая всегда сродни одиночеству, потому, что каждый возводит эту возвышенность, поднимая на недосягаемую высоту того, кого любит. На этих высотах нет обыденности и повседневности. На этих высотах собственный мир каждого. Но эти миры никогда не объединятся с миром реальным. Парадокс в том, что любое вмешательство жизни несет в себе гибель возвышенного мира!

Может быть, Автор хотел отвергнуть устоявшееся мнение, что на возвышенную любовь способны не все, а лишь избранные. И разрушение стереотипов это не только желание Писателя, бывшего когда-то настройщиком пианино, но и Автора романа, который создает эту возвышенность и тут же растворяет ее в туманном одиночестве, на которое обречены все собравшиеся по его воле или замыслу. И как неясными остались портреты, так и неясной осталась возвышенная любовь двух одиноких Вселенных, которые так и сохранят эту тайну в своих мирах, бережно храня ее, как лампочку «Катерина Медичи», как написанные словами портреты, как нежность дружбы, которая осознается лишь в момент потери.

Мы еще долго будем вглядываться в лица знакомых людей и просто встреченных мельком, пересекающих наше пространство, пытаясь угадать в них иные Миры, отблески других Вселенных и тех, кого тронула эта странная особенность – «туманное одиночество».

Еще хочется искать тайну, которая должна быть, но которой просто нет. Еще хочется быть рядом с людьми, которые открыли в себе, что - то новое, так знакомое тебе самому, что делает их близкими. Еще… . Но гаснет последняя лампочка по имени «Катерина Медичи», вернее вовсе не включается, а может, не включается именно при тебе, чтобы дать повод думать, что когда-то, где-то она обязательно вспыхнет. Чтобы осветить пустое пространство особым светом, в котором, возможно, ты сам станешь писать чей - то портрет, пытаясь увидеть в обыденном необычайное, позволяющее изменить и того, кто этот портрет пишет, и того, с кого он пишется.

Спасибо Автору за эту прогулку. Это было несложно. Это было действительно несложно, просто надо решиться посмотреть на себя в зеркало, которое висит в одинокой мастерской, где горели лампочки цвета детства.
Сергей Панченко.

Раньше Джаспер Гвин был писателем, а потом решил стать художником. Но не тем художником, о которых мы так часто слышим. Ему не нужен был холст, краски, карандаши. Ему нужна была бумага и печатная машинка. Он рисовал словами. Звучит, конечно, интригующе, но что-то я не верю, что можно нарисовать портрет словами так, чтобы прям «вау». Впрочем, на что только не пойдешь: когда слишком много денег, можно и проспонсировать бедного художника. Кстати, результат месячной работы – это 4-7 листиков, завернутые в золотую бумагу и перевязанные голубой ленточкой.

Книга, как книга... Именно это я и НЕ скажу.сразу скажу , что книга мне понравилась, но как-то кардинально она не изменила мою жизнь, зато помогла взглянуть на окружающие вещи под другим углом и задуматься на некоторыми вопросами. Но если рассматривать это произведение более детально , то можно выделить опорные пункты, которые помогут сделать выбор : читать или не читать...
1) Размер.
Перво на перво, стоит сказать , про размерность книги. Она небольшая, я бы даже сказала миниатюрная, но от этого качество содержания не ухудшилось. У меня с учёбой процесс чтения растянулся на 2 дня. Не торопясь, вчитываясь в каждую строчку. Поэтому, если вы в принципе не часто читаете ил данный жанр для вас нов, то эта книга-это прекрасный выбор.
2)Язык перевода.
Про оригинал я не могу говорить, так как не знаю итальянский, но перевод вкусен, очень. В книге соединились разные манеры письма(пожалуй это назову так). И простая, понятная манера, которую мы используем при общении и та, что присуща классической литературе, т.е. развёрнутые метафоры, сравнения, описания. Жаль, что их там немного, я бы с удовольствием прочитала больше. В итоге можно заключить, что язык одновременно просто, но не беден и периодически меняется.
3)Герои.
Их не много. Основных 3 , которых я выделила. Опять хвалю...но что можно сделать, если всё хорошо? За счёт того, что персонажей немного, автор сумел их раскрыть, пусть не полностью, но за те небольшие эпизоды мы можем понять не кто человек, не как он живёт, а именно его суть и его собственную философию жизни и понимание окружающей действительности.
4)Сюжет.
Если вы прочли аннотацию, то вы и так поняли основную сюжетную линию, она лишь обрастаем маленькими подробностями и некоторыми разветвлениями, но первоначальное направление остается таковым до самого конца.
5) Размер.(как недостаток)
Слишком мало для меня, в том смысле , что я хочу узнать больше, больше и ещё больше про героев, про их жизнь, ну и , конечно, продолжение книги(если оно вообще будет). Слишком мало и хочется ещё.
В книге много небольших философских отступлений и я постоянно задавалась вопросами: ""А что бы сделала я? Смогла бы бросить всё, лишь потому что мне хочется чего-то нового? Смогла бы променять комфорт и покой на возможный и призрачный мир мечты, пусть и очень желанный? Как это, пробираться сквозь оболочку людей и видеть их историю и суть?". Прочитав книгу я почему- то вспомнила Харуки Мураками "Медовый пирог", там также рассказывалась история в истории, одновременно через вымышленную "сказку" показывалась реальная история героем, как своеобразная метафора. Сама книга вызвала у меня ощущение осенней прогулки в парке. Ты идёшь, думаешь, мечтаешь, а вокруг тебя опадающие листья и обволакивающая, но уютная тишина.
Итог: Хорошая и интересная книга, без быстрых поворотов сюжета, немного философская, но при этом лёгкая для восприятия и понимания. Советую.
И немного цитат:

"— И горящая школа, в начале другой книги, длинной; горящая школа — просто великолепно.
Она вновь подняла взгляд на Джаспера Гвина и уточнила:
— Я была учительницей."

"Так он понял наконец, что оказался в положении, известном многим человеческим особям, но от этого не менее плачевном: то единственное, что заставляет их чувствовать себя живыми, медленно, но неизбежно убивает их."

"Окончательные решения всегда принимаются в том состоянии духа, которому не суждено продлиться."

"— У меня ни за что не получится, — сказал он в какой-то момент.
— Вот еще новости, — сказала дама в непромокаемой косынке. — Выпейте виски, если духу не хватает.
— А вдруг этого недостаточно.
— Тогда — двойной виски.
— Вам легко говорить.
— Вы что, боитесь?
— Да.
— Отлично. Если не бояться, ничего хорошего не выйдет. А что с пятнами сырости?"

"Так он начал измерять, лежа на полу в мастерской, в совершенном одиночестве, удельный вес часов и плотность дней."

"— Умереть — самый верный способ состариться."

"Но мир — странное место,"

"Все мы — страницы какой-то книги, но книги, никогда никем не написанной..."

"Знаете, ведь мы — целая уйма разного, и сразу, одновременно."

"Мистер Гвин" Алессандро Баррико - история, которую по моему убеждению, стоит читать исключительно в полумраке закрытого на ночь бара или кофейни вглядываясь в строчки сквозь пелену табачного дыма. Если у вас нет возможности сделать этого, то прокуренный бар необходимо создать у себя в голове и прочитать её там. Шёпотом, вслух.

В том случае, если прочитав такую рекомендацию вы не покрутили пальцем у виска и поняли о чём идёт речь, (а может быть даже постарались это проделать), то это книга для вас. Если же нет, то категорически не советую тратить время на очередную псевдо-философскую чепуху ни о чём.

Для тех кто смог добраться до бара, остановлюсь подробнее на описании сюжета и скажу, что это история о творческом человеке, которому в определённый момент времени стало тесно в рамках существующих видов искусства и он создал принципиально новый. Написание портретов словами, основываясь на жестах и мелких фактов. Это история самопознания, история творчества. История безумия, начавшегося с творческого кризиса и закончившегося смертью под чужим именем. История о человеке, и как мне кажется, портрет самого Алессандро Баррико, выполненный Джаспером Гвином.

Данный роман - литературный Арт-хаус в чистом виде.
Размер книги небольшой, стиль написания лёгкий, местами обрывочный. Для её прочтения вполне хватит одного вечера. Мне лично, несомненно понравилось это краткое путешествие внутрь собственной головы и я продолжу знакомство с автором.

Ровным счетом ничего не ожидая от книги, я получила массу удовольствия. Отличный роман, занятная вещица, может быть, не претендующая ни на что глобальное, но очень приятная, с легкой, ни к чему не обязывающей загадкой, которая, конечно, была понятна с самого начала, но как же было замечательно следить за лихорадочными исследованиями Ребекки на последних страницах.
Не могу не заметить отношение автора к Ребекке, как он, она сама и Джаспер Гвин сперва стесняются ее тела, называя его некрасивым и слишком огромным, а потом плавно находя в этом красоту. Пусть назвать роман "феминистическим" будет слишком громко, но, по крайней мере, в этом плане герои приходят к какому-то выводу, достаточно очевидному, но не всегда проговариваемому вслух, уже за это автору - огромное спасибо.