Цитаты из книги Моя Америка

Так вот, в конце концов мне стало ясно, что диссидентство - тупиковый путь. Тупиковый в том смысле, чтотна одном отрицарии ничего не построишь. Логика постоянной борьбы, постоянного сопротивления, постоянного обличения в конечном итоге занимает все в жизни человека, и он перестает видеть в мире что-либо хорошее, что-либо ценное. Перманентная борьба, как кислотой, разъедает душу, и нет ничего более печального на свете, чем профессиональный диссидент, ничего, кроме тотального обличительства, не умеющий.

Внешне все выглядит замечательно – они общаются с прихожанками, выслушивают исповеди, дают благочестивые советы, посещают дома, принимают пожертвования и так далее… Но совсем другое – когда католические клирики общаются между собой: женщина воспринимается ими как некое отвратительное, грязное существо. Я понимаю, что в мужской компании принято подшучивать над женщинами, рассказывать анекдоты, жаловаться на жену или тещу, но там было все совсем по-другому. Анекдоты, которые эти семинаристы и священники рассказывали о женщинах, были невероятно грязными, тошнотворными, с упором на женские физиологические особенности и женскую нечистоту. О женщине они рассуждали как о какой-то отвратительной нежити, с которой они вынуждены общаться, которую вынуждены терпеть и даже относиться к ней как к человеку

Наверное, эмиграция сбрасывала все условные ограничения и выявояла подлинную сущность человека, наконец-то начинавшего жить той жизнью, к которой подсознательно стремился всегда. Забегая вперед, можно сказать, что этот феномен объясняет и ту перемену, которая произошла с жителями одной шестой части суши послк падения СССР. Своего рода вынужденную эмиграцию прошел весь советский народ, который заснул в одной стране, а проснулся - в другой. Точнее даже - в других. Все старые сдерживающие факты обрушились, остался один инстинкт выживания. Отсюда этот "дикий капитализм" девяностых...

Русский народ всегда отличался неслыханной для Европы открытостью и с самого начала принимал и вбирал в себя всех желающих разделить его судьбу, ассимилируя их и создавая с ними единый язык, единую культуру, единую носударственностт и единое самосознание. А из чего оно состоит, это самосознание? Из чувства малой родины. Из языка и культуры. Из религиозной принадлежности. До революции так и было: когда инородец принимал Православие, его начинали считать русским. Даже первый словарь русского языка был написан Владимиром Далем - датчанином по происхождению и лютеранином по рождениню, лишь на склоне своих лет принявшим Православие. Графу о религиозной принадлежности в СССР убрали. А именно она значилась в дореволюционном российском паспорте. Вместо нее внели графу "национальность". Мне кажется, это было не менее страшным большевистским приступлением против российской государственности, чем разделение унитарной Российской империи на новоизобретенные "союзные республики", с роковой неизбежностьб приведшее к распаду единой и уникальной державы. Пресловутая "пятая графа" в паспорте еще усугубила это размежевание. Терерь, вместо единой - российской (вне зависимости от этнического происхождения) - принадлежности, люди оказались разделены на "национальности". Если раньше в каждой семье люди просто знали историю своих корней, то теперь разделение по национальному признаку стало официальным.

Впрочем, в некоторых местах бытовали поверья и вовсе фантастические. Еще один мой приятель получил назначение в коннектикутский приход, также незадолго до этого оставшийся без старого настоятеля. Вскоре после окончания Святок, он загодя, исподволь начал готовить свою паству к предстоящему Великому Посту. Однако, все его рассказы о сорокадевятидневном пути к Пасхе натыкались на настороженное молчание прихожан. Наконец, один из них решительно подошел к нему: «Батюшка, что это вы рассказываете нам какие-то неслыханные вещи, - начал он. – Мы впервые слышим о том, что до Пасхи нужно поститься целых сорок девять дней. Вы пытаетесь приучить нас к каким-то не православным новшествам. Всему миру известно, что поститься нужно неделю до Пасхи и неделю после Пасхи, а вовсе не какие-то сорок девять дней!

В России мы стеснялись вслух называть себя хиппи: это высокое звание еще следовало заслужить. Себя мы считали жалкими эпигонами тех настоящих хиппи, которые, как мы думали, проживали на Западе. Теперь я понял, что возможно мы и были единственными настоящими хиппи. Да, на Западе к этому движению принадлежали очень многие. Но большинство хипповали пару месяцев (или лет), а потом шли дальше учиться в университеты. Никакого влияния на их дальнейшую жизнь этот поступок не оказывал. Мы же, как и положено русским мальчикам, о которых писал еще Достоевский, ко всему относились слишком серьезно и, вступив в эту игру, рисковали многим: куда большим, чем наши западные единомышленники. Однажды принятое участие в протестном движении означало клеймо на всю жизнь, конец любой карьеры, угрозу психушки, тюремного заключения, а может быть даже, и преждевременную смерть. Лишь немногим из нас удалось уехать за границу и начать все сначала.