Sons and Lovers

—Но ты говоришь, ты коммерцию не любишь, — продолжала она.
— Не люблю. Терпеть не могу! — с жаром воскликнул он.
— И предпочел бы стать священником, — это прозвучало почти умоляюще.
— Да. Предпочел бы, если б думал, что из меня получится выдающийся проповедник.
— Тогда почему ж тебе не стать… не стать, кем хочешь? — в голосе ее прозвучал вызов. — Будь я мужчиной, меня бы ничто не остановило.
Она гордо вскинула голову. И Джон Филд даже оробел.
— Но отец такой упрямый. Он решил определить меня по коммерческой части, и он поставит на своем.
— Но ведь ты мужчина! — воскликнула Гертруда.
— Этого еще недостаточно, — хмурясь, отвечал Джон, смущенный и беспомощный.
Теперь, в Низинном, среди хлопот по хозяйству, уже имея кой-какое представление о том, что значит быть мужчиной, она понимала, что просто быть мужчиной и вправду недостаточно.

В семье Ливерсов вечно ощущались несогласие и разлад. Хотя сыновья яростно бунтовали против вечных призывов к их глубинным чувствам — к покорности и гордому смирению, что-то все-таки проникало в их глухие души. Они не умели питать к постороннему обычные человеческие чувства, не умели завязать простую дружбу, но всегда беспокойно искали чего-то более глубокого. Обыкновенные люди казались им слишком пустыми, незначительными и заурядными. И оттого самое простое общение с кем бы то ни было оказывалось для них непривычно, они становились мучительно неловки, страдали от этого и, однако, в своем высокомерии держались оскорбительно. Под этим скрывалась жажда душевной близости, но, лишенные всякой тонкости, они неспособны были ее достичь, и любой попытке к сближению препятствовало их неуклюжее презренье к другим людям. Неосознанно тоскуя по задушевному общению, они не умели даже просто подойти к кому-то ближе, оттого что считали для себя унизительным сделать первый шаг, считали унизительными те мелочи, из которых складываются обыкновенные человеческие отношения.

Домики сами по себе были солидные и очень славные. Идешь — и всюду палисадники, и в нижней, теневой части поселка, в них примулы, аврикулы и камнеломка, а в верхней, солнечной, — гвоздика турецкая и обыкновенная; у каждого домика ясные окошки, и крылечко, и невысокая живая изгородь из бирючины, и окошки мезонинов. Но так оно снаружи — к улице у всех шахтерских жен обращены нежилые гостиные. А жилая комната, она же кухня, в глубине дома, окнами на зады поселка, на жалкий огород и на выгребную яму за ним. А между рядами домов, между протянувшимися из конца в конец выгребными ямами — узкая улочка, где играют дети, судачат женщины, курят мужчины. Так что хоть и был «Низинный» так хорошо построен и так славно выглядел, истинные условия жизни были там совсем неприглядные, ведь жизнь-то шла в кухнях, а кухни выходили на эту чумазую улочку выгребных ям.

Было около пяти, когда Пол сказал Мириам. Они сидели на берегу ручья, у подмытого края берега, где над желтой землей нависал дерн, и Пол отбивал его палкой, как всегда, когда бывал тревожен и жесток.
— Я все думаю, — сказал он, — нам надо расстаться.
— Почему? — удивленно воскликнула Мириам.
— Потому что продолжать бессмысленно.
— Почему бессмысленно?
— Бессмысленно. Жениться я не хочу. Вообще не хочу жениться. А если мы не собираемся жениться, продолжать бессмысленно.
— Но почему ты говоришь это сейчас?
— Потому что я принял решение.
— А как же тогда эти последние месяцы и все, что ты мне говорил?
— Ничего не могу поделать. Продолжать я не хочу.
— Я тебе больше не нужна?
— Нам надо расстаться… ты будешь свободна от меня, я — от тебя.
— А как же тогда эти последние месяцы?
— Не знаю. Все, что я тебе говорил, мне казалось правдой.
— Тогда почему же теперь ты изменился?
— Я не изменился… я такой, как был… только я знаю, что продолжать бессмысленно.
— Ты не сказал, почему бессмысленно.
— Потому что я не хочу продолжать… и не хочу жениться.
— Сколько раз ты предлагал мне выйти за тебя замуж и я не соглашалась?
— Знаю, но нам надо расстаться.

— Нет, не люблю. Я даже ни разу её не поцеловал.
— Почему? — спросила Клара.
— Сам не знаю.
— Наверно, боитесь её, — сказала она.
— Нет, не боюсь. Что-то во мне отчаянно отталкивается от неё… такая она хорошая, добродетельная, а я-то ведь не такой.
— Откуда вы знаете, какая она?
— Знаю! Я знаю, ей нужно что-то вроде союза душ.
— Но откуда вы знаете, что ей нужно?
— Мы вместе уже семь лет.
— И вы не поняли в ней главного.
— Чего же?
— Не хочет она никакого единения душ. Это вы сами вообразили. Ей нужны вы.
Слова Клары заставили Пола задуматься. Может, он и вправду ошибается.
— Но она, кажется… — начал он.
— Вы ни разу это не проверили, — сказала Клара.

— Я думала, что люблю… более или менее. Я не очень-то про это думала. И он очень хотел этого брака. Я тогда была ужасная скромница.
— И вы пошли на это не слишком обдуманно?
— Да. Кажется, я чуть не всю жизнь была как во сне.
— Точно сомнамбула? Но… а когда вы проснулись?
— А я не знаю, проснулась ли, просыпалась ли хоть раз… с тех пор, как кончилось детство.
— Вы впали в сон, когда становились женщиной? Очень странно! И он вас не разбудил?
— Нет, он так и не достучался, — ответила она безо всякого выражения.