Цитаты из книги Каталог

Лучшие таланты, как Монастырский и Пепперштейн, представляют собой своеобразный пример «знания всего». Каким образом они этого достигли, трудно сказать. Сама интенция и интуиция подсказывала такую направленность ума – знать неизвестно откуда. Когда ты говоришь с Пашей Пепперштейном, складывается впечатление, что ты говоришь с неким универсальным мозгом – на любую тему. Для него нет тем, которые не были бы проработаны. То же самое и Монастырский. Я говорю о крупных фигурах. Но в принципе такой тип мышления был развит в концептуальном круге в целом.

Когда ко мне приходили какие-нибудь комиссии типа пожарной, все понимали, что человек работает на общественную потребу. Простые советские люди сразу узнавали этого «автора». Никакой мазни, никаких ужасов абстракционизма там не было. Добротная, тщательно изготовленная жэковская продукция. Только просили вынести диван, который не должен был находиться в мастерской художника. МОСХ отстаивал право иметь диван, поскольку художник имеет право после длительного стояния у мольберта прилечь, а ЖЭК и исполком настаивали, что диван не должен быть на рабочем месте, ведь мастерская – это место работы, а диван – это ложе разврата.

Жизнь России отличается тем, что чрезвычайно сильны духи этого пространства. И они находятся в конфликте со всем человеческим материалом, который вокруг бегает. Разумеется, в джунглях тоже сильны духи, львы и т.д. Но я думаю, что в джунглях найднны какие-то способы человеческого взаимодействия с этими духами. Особенность России состоит в том, что никаких способов заговорить этих духов нет. Территория не внемлет бегающим по ней существам. Она молчит, не отвечает. Все вопросы «Что тебе надобно?» остаются без ответов. Ужас жизни в этой стране в том, что бесполезно с какими бы то ни было мольбами обращаться к этому Безглазому и Безротому, оно никогда не реагирует на человеческий голос. У него есть какая-то автономная цель, которую, может быть, надо угадать, но, думаю, она внечеловечна по определению. Это какая-то дыра в земном шаре. Всякий живущий в России знает, что это так.

Когда я встречался с интеллигентами, я ощущал свою бастардность и маугливидность, видел себя посторонним человеком, который входит в контакт, не имея для этого оснований. Комплекс неполноценности при встрече с интеллигентом был жгучий. И вместе с тем, я знал, что если кто и есть в этой стране – это только интеллигенты. Поэтому обожание их было для меня еще важнее, чем обожание творческих людей. Я понимаю, почему. Интеллигент в России – последний хвостик, остаток просвещенческой тенденции, идущей из Франции и из Германии. Это перенос западного просвещения на русскую почву при Петре, которое расцвело, в сущности, только в конце 19 века. Это было не просто аристократическое поведение, но еще и знание, и долг, и мораль. И этот «протуберанец» протянулся и в 20 век, до поколения Пастернака. И только случайные единицы коснулись и моего поколения. Но их было достаточно для того, чтобы преклоняться перед интеллигенцией и любить всю интеллигентскую литературу (Чехова, Пастернака и т.д.). Интеллигенция для меня – это образ человека. Человек для меня не герой, не возрожденец, не титан, а интеллигент.

У меня есть глубочайшая уверенность, что хорошее исполнение – необязательная вещь. Я вижу тому подтверждение у художников, которых я люблю. Лучшие работы Тициана и Рембрандта сделаны небрежно, особенно в последние годы, когда тщательность исполнения их не тревожила. Потому что они знали, что то, что они делают, и так получится. И эта их «плохость» через некоторое время выступает как изумительное мастерство. И, наоборот, есть произведения некоторых художников (типа Энгра), которые угнетают своей тщательностью, бюрократической выписанностью, детальностью.

Музей для меня – прекрасный пример того, как можно оставаться вечным, потеряв свою физическую субстанцию. Когда в музее я видел, например, картины Рембрандта, помимо самой прелести картин меня до боли задевал тот факт, что человек уже давно сгнил как материальная сущность, но невероятными усилиями, неизвестно каким образом произведенными, ему представилась возможность быть сегодня «здесь». А самое главное, что он и завтра будет так висеть, не только во время моего присутствия в музее, но и даже когда я исчезну.