POPism

Конечно, новичку легко поддерживать новые идеи. Он приходит со стороны свеженьким. У него нет позиции, которую нужно защищать или менять, еще ни во что не вложено ни времени, ни больших денег. Словно ребенок, он говорит все, что на ум придет, поддерживает что и кого угодно, не думая: «А в другой раз они меня на обед пригласят?» или «А не противоречит ли это моему письму в “Арт форум” трехлетней давности?»

Я тебе расскажу, каким он был. Он мог подойти к какому нибудь черному и спросить: «Как тебе твой цвет кожи?» или поинтересоваться у гомосексуала: «Ну что, давно не сосал?» Ко мне он подошел и стал изображать, будто в вену что то вводит, потому что знал о моих делах с героином. А еще он мог вести себя совсем как ребенок. Помню, однажды он подошел к Милтону Резнику и заявил: «Ты имитатор де Кунинга». А Резник ему ответил: «Иди отсюда».

Спрашивая его, «отчего они меня не любят», я надеялся легко отделаться. Когда задаешь такие вопросы, всегда надеешься, что сейчас тебя будут убеждать в том, что ты просто параноик.

Де говорил, что нет ничего сложнее дружбы с художниками, творчество которых не уважаешь:
– Надо расставаться, потому что слишком тяжело смотреть на их работы и про себя усмехаться.

Де положил трубку и сказал, что Фрэнк пообещал ему нарисовать такую же, но этим его было не утешить – Де знал: точно такую же нарисовать невозможно.

Годы спустя я задумался, как Айвену удавалось настолько успешно торговать искусством, – и, пусть это покажется странным, дело, наверное, в том, что искусство было его второй любовью, а не первой.

Я был доволен, когда работы получались холодными и безличными.

Музыка начисто выдувает из головы все мысли, и работаешь только на инстинкте.

– Ну, слушай, Энди, – сказал он через пару минут, оторвавшись от картин. – Одна полное дерьмо, понадергано отовсюду. А другая – незаурядная: это наше общество, это мы сами, абсолютная красота и обнажение. Первую – на помойку, вторую – выставить.

Поп-художники работали с образами, которые любой прохожий с Бродвея узнавал на раз, – комиксы, столики для пикника, мужские брюки, знаменитости, занавески для ванной, холодильники, бутылки колы, – в общем, со всеми теми классными современными вещами, которых так усердно не хотело замечать абстрактное искусство.

Мой друг Генри Гельдцалер, который курировал современное искусство в музее Метрополитен, пока не стал официальным царем нью йоркской культуры, так описал зарождение поп арта: «Словно фильм ужасов – художники со всех концов города восстали из грязи и с картинами в руках, пошатываясь, побрели навстречу друг другу».

Некоторые андеграундные киношники прямо-таки надеялись, что полиция изымет их фильм, и тогда они попадут во все газеты как преследуемые за "свободу выражения", а это всегда считалось делом стоящим.

У нас был общий друг, преподававший историю искусств полисменам в Сити-колледже, чтобы, если у кого украдут серебро эпохи королей Георгов, они могли его опознать.

Энди Уорхол, Пэт Хэкетт. ПОПизм. Уорхоловские 60-е, 1960-1963

Амфетаминщики убежденно шли до самого конца - пой, пока не задохнешься, танцуй, пока не упадешь, причесывайся, пока руку не вывихнешь.

Массы хотели выглядеть нонконформистски, и это значило, что нонконформизм должен быть массового производства.

Я всегда без смущения задавал вопрос "Что мне рисовать?", потому что поп-арт приходит извне, да и какая разница - услышать от кого-нибудь идею или подсмотреть в журнале? [...] У некоторых просьба поделиться советом вызывала презрение - они знать не желали, как кто работает, хотели сохранить тайну творчества, чтобы можно было просто восхищаться, не думая о специфике.

Сумасшедшие всегда интересовали меня из-за своей оригинальности - нормально себя вести они просто не в состоянии. Обычно они никого не могли обидеть, только самих себя беспокоили - но как мне теперь определять, кто есть кто?

Из-за страха снова попасть под пулю я опасался, что никогда уже не смогу получать удовольствие от общения с теми, кто странно выглядит. Но, размышляя в таком ключе, я совсем растерялся - ведь такими были практически все, кого я любил!

Чтобы превратить «Фабрику» в воображаемый им офис, Пол заставил треть её площади перегородками, поделив пространство на маленькие кабинки. Он намеревался дать людям понять, что теперь на «Фабрике» занимаются бизнесом - делопроизводством с пишущими машинками, скрепками, конвертами, папками и офисными отсеками. Хотя в том виде, как он себе это представлял, бизнеса не получилось - люди начали использовать эти кабинки для секса.