Цитаты из книги Избранное

К тому Шандосу, что, ужасен с виду, Отмстить поклялся за свою обиду И наказать врагов родной страны, Укравших меч героя и штаны

Король французов новый, он надел Из золотой бумаги диадему И написал на ней свою систему; И не найдете вы руки щедрей В раздаче людям мыльных пузырей: Монах, судья и пьяница отпетый Из алчности несут ему монеты

Эта мысль тревожила Простодушного: тех, кто его любил, он жалел гораздо больше, чем самого себя.

я все еще люблю жизнь. Эта нелепая слабость, может быть, один из самых роковых наших недостатков: ведь ничего не может быть глупее, чем желание беспрерывно нести ношу, которую хочется сбросить на землю; быть в ужасе от своего существования и влачить его; словом, ласкать пожирающую нас змею, пока она не изгложет нашего сердца.

... людские суждения часто зависят от обманчивых представлений, от моды, от прихоти. Я высказался сообразно своей природе; она, может быть, весьма несовершенна, но может быть и так, что большинство людей недостаточно прислушивается к голосу своей природы.

- Сумасшедший барон, - сказал ему Кандид, - я избавил тебя от галер, заплатил за тебя выкуп, выкупил и твою сестру. Она мыла здесь посуду, она уродлива - я, по своей доброте, готов жениться на ней, а ты еще противишься. Я снова убил бы тебя, если бы поддался своему гневу.
- Ты можешь снова убить меня, - сказал барон, - но, пока я жив, ты не женишься на моей сестре.

- О Панглос! - воскликнул Кандид. - Ты не предвидел этих гнусностей. Нет, отныне я навсегда отказываюсь от твоего оптимизма.
- Что такое оптимизм? - спросил Какамбо.
- Увы, - сказал Кандид, - это страсть утверждать, что все хорошо, когда в действительности все плохо.

Были схвачены сразу после обеда доктор Панглос и его ученик Кандид, один за то, что говорил, другой за то, что слушал с одобрительным видом.

– Но когда он [Простодушный] прочитал новую «Ифигению», «Федру», «Андромаху», «Гофолию», он пришел в полное восхищение, вздыхал, лил слезы и, не заучивая, запомнил их наизусть.

– По-видимому, вы, сударь, не верите в первородный грех, ибо, если все к лучшему, не было бы тогда ни грехопадения, ни наказания... – Но без падения человека и проклятия  не мог бы существовать этот лучший из возможных миров.

Наши солдаты защищаются точь-в-точь как папские солдаты: они все падают на колени, бросают оружие и просят у корсара отпущение грехов in articulo mortis.

Да, барышня, у меня не малый опыт, я знаю свет; доставьте себе удовольствие, расспросите пассажиров, пусть каждый расскажет вам свою историю; и если найдется из них хоть один, который не проклинал бы частенько свою жизнь, который не говорил бы самому себе, что он несчастнейший из людей, тогда утопите меня в море.

Из чрева Атропос ты рождена, Дочь смерти, беспощадная война, Разбой, который мы зовем геройством! Благодаря твоим ужасным свойствам Земля в слезах, в крови, разорена

Минуты лишней не теряя зря, Заботою и рвением горя, Немедля короля освободили Ото всего, чем был он окружен. Им думалось, что мужеству и силе Противна роскошь, как учил Платон. Они ушли, храня монарха сон, И в кабаке добычу поделили

Так и у нас в Париже доктора Бывают и способны и учены, Пока не настает для них пора Торжественно вступить под сень Сорбонны, Где Путаница и нелепый Спор Устроились удобно с давних пор И мысль разумная звучит как шутка; Толпа ученых входит в этот храм; На вид они не лишены рассудка, Почтение они внушают вам, Все смотрят сановито и прилично, Все по-латыни говорят отлично, Толкуют обо всех и обо всем, И все же – это сумасшедший дом

И ежели читатель, углубившись В подробности рассказа моего И на создателя их рассердившись, Решит сурово осудить его, Пусть проведет он пемзою по строкам, Которые посвящены порокам. Но истину он все же должен чтить. О Истина, невинная богиня. Когда ж твоя восславится святыня? Ты, призванная вечно нас учить, Зачем в колодце предпочла ты жить? Когда придешь ты нас благословить?

Я в честь их буду биться, – то не шутка. Припомни лучше, что рукой ублюдка Отечество покорено твое. О вы, чью мать ласкал властитель грома, Мой меч направьте и мое копье! Докажем, что ублюдкам честь знакома!