By Nightfall

Теперь, когда он больше не чувствует необходимости ни защищать Миззи, ни восхищаться им, он может начать его просто любить.

И вообще, не поднадоели ли нам все эти бесконечные конструкции из проволоки и фольги, продающиеся, кстати, за безумные деньги? Не оказались ли мы в таком особом мире, где мусор de facto воспринимается как сокровище?

Не будь богачей, требующих, чтобы нечто было сделано прямо сейчас, кто бы заставлял вертеться этот мир?

Глядя на него, можно подумать, что красота - это естественное состояние человека, а не редчайшая из мутаций.

Несмотря ни на что, кажется что те, кто падают, ближе и созвучней бездонной печали и неподдельному величию. Они романтичней, черт их подери, трезвых и благоразумных, упрямо добивающихся поставленной цели, какой бы прекрасной и благородной она ни была. "Положительное" не вызывает у нас того восхищенного презрения, которое мы дарим "зависимым" и "порочным"

И в этот миг по выражению его лица совершенно понятно, что он думает: я не хочу быть монахом, не хочу быть юристом, но меньше всего я хотел бы стать тем, чем стали эти двое.

Даже сейчас после всех этих бесконечных кампаний, пропагандирующих здоровый образ жизни, после бессчётных и неопровержимых свидетельств того, насколько всё это страшно и ужасно, саморазрушение завораживает - в нём есть что-то неуничтожимое, твёрдое как алмаз, оноподобно какому-то дьявольскому древнему талисману, против которого бессильны все известные средства.

А, понятно, значит, вся эта трепетность — просто тонкая ткань, наброшенная на стальную арматуру честолюбия.

Если уж быть до конца откровенным, мне кажется, что я влюбился в.... не знаю, можно ли это произнести ровным голосом... в красоту как таковую.

Поднимаясь на лифте — повиснув в этой плывущей пустоте, — он исполняется детской радостью нечаянной свободы, забытым ощущением, что, раз ты заболел, все дела отменяются и ты никому ничего не должен.

— Простите, я возилась в огороде… Ну что — сезон заканчивается? Радуетесь, наверное?

— И радуюсь, и грущу. Как ваши куры?

— Сразу у трех какой-то жуткий грибок. Выяснилось, что любить кур труднее, чем я думала.

— Никогда не был близко знаком ни с одной курицей.

— Честно говоря, они очень глупые и довольно злобные.

— В таком случае они мало чем отличаются от половины наших знакомых.

Ха-ха-ха.

Три картинки возникают в его воображении:
Свежеснесенное яйцо в пятнышках крови.
Бетт, заглядывающая в акулью пасть.
Миззи, медитирующий в японском монастыре.
Это триптих, не так ли? Рождение, смерть и все то, что между.

— Хм, — говорит Бетт.
— Хм.
Да, думает Питер, здесь, конечно, очень важны и этот огромный аквариум на двадцать две тонны с каркасом из нержавеющей стали без единого пятнышка, и этот лазурный раствор. Сама акула, очевидно, никуда не может деться и, очевидно, мертва. Мертвее не бывает: опаковые глаза, сморщенная сероватая кожа. И все-таки…
— Это нечто, — говорит Бетт, — видеть ее здесь.
— Это нечто.
Физическая Невозможность Смерти в Сознании Того, Кто Еще Жив. Да, это нечто.

Вот ее убийственное телесное совершенство, вот ее челюсти, оснащенные несколькими рядами неровных зубов, вот ее гигантская пасть размером с бочку, так сказать, основной рабочий отсек, — есть ли на свете другое существо, чье тело исполняло бы столь явно вспомогательную роль по отношению к пасти?

Их отношения с Мэтью были вполне мирными - во всяком случае, на жизнь брата Питер покушался один-единственный раз.

Я никудышная мать. Для всех. Я не смогла помочь Би, не сумела помочь Миззи, я просто ребенок, научившийся изображать взрослого.

У нас в голове постоянный шум, к которому мы до такой степени привыкли, что не замечаем его: все эти обрывки информации, дезинформации, всякая бессмысленная трескотня.

Кто это говорил, что самое плохое, что ты можешь себе представить, это, возможно, то, что уже и так происходит. Мудрость психоаналитика. Но в ней что-то есть.